Чему учил нас Достоевский? Великие слова великого автора
Великий Федор Михайлович Достоевский, родился 30 октября в 1821 году. Он родился в семье бедных. Отец работал лекарем в больнице для бедных. В семье было много детей. Он был вторым ребенком и после того как умер отец, то мальчик заболел эпилепсией и страдал этой болезнью всю жизнь.
В 1859 году Достоевский, получил разрешение жить в Твери, затем в Петербурге. Как говорят, что, он был в каторге и провел он в ней долго. Но все равно, он писал отличные, как романы, так и рассказы и произведения.
О его творчестве. В 1862-1863 год проводит он время за границей и выпустил «записки мертвого дома», но в 1837 писатель стал ответственным редактором журнала «гражданин». Так же» Дядюшкин сон»и «униженные и оскорбленные». Самое известное произведение»преступление и наказание».
О его здоровье. Оно с возрастом ухудшалось, а припадки становились все сильнее и сильнее и так же с сердцем были проблемы. 28 января 1881 года в Петербурге, Достоевский скончался. Он был похоронен в Александре-Невской лавре. На похоронах было много знаменитых поэтов и писателей.
Сейчас его произведения проходят в школах и институтах. Кстати сейчас живы потомки его, которые тоже живут в Санкт- Петербурге. Достоевский известная личность и по сей день.
Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓
Чему учит «Преступление и наказание»: нравственные уроки Раскольникова
Содержание:
Федор Михайлович Достоевский издал знаменитое произведение «Преступление и наказание» в 1866 году. Великий русский писатель воссоздал образ городской, бедной жизни Петербурга в период напряженной обстановки в России. Роман повествует о мире нищих, обездоленных граждан, о социальном неравенстве, росте преступности в городе. Писатель характеризует власть, простых людей, рассматривает гражданский долг, упадок нравственных принципов.
Герои романа – представители низших социальных слоев. Сложные жизненные условия вынудили их опуститься на дно. Персонажи продолжают искать истину, бороться за свое благополучие, чтобы выжить.
Автор учит, несмотря на окружающие проблемы, сохранять светлые чувства в душе, относиться с добром, состраданием к другим людям. В эпизодах показано, что победа зла над добром приведет к смерти человечества. Такие писатели, как Замятин, Булгаков, также подчеркивали важность ценностей, беспощадность действительности.
Чему учит произведение «Преступление и наказание»
Рассмотрим основные моменты – чему учит роман «Преступление и наказание»:
Главное действующее лицо – бескорыстный, честный студент. Он видит белый, чистый мир, стремится к совершенству. Молодой человек отличается умом, задумывается над сложными вопросами бытия. Гордому парню приходится влачить жалкое существование в мизерной комнатке, голодать, отказывать себе во всем.
В его сознании разразилась настоящая война между нравственностью и обидой на несправедливость мира. Общество в России в девятнадцатом веке разделилось на два класса – обеспеченные, зажиточные люди и нищий, голодающий народ. Персонаж ищет причину данного разделения, выстраивает собственную теорию.
Чему учит «Преступление и наказание» – нравственные уроки Раскольникова
Теория Раскольникова делит население на две группы. Первая категория – гвардия умных, жестоких личностей, которым дозволено все, вплоть до лишения жизни другого человека. Остальные жители – ведомые, обязанные подчиняться сильным. Уроки произведения:
Чему учит Достоевский?
Приблизительное время чтения: 9 мин.
Дом Раскольникова после евроремонта
Для меня всегда было загадкой, почему коммунисты оставили в школьной программе Достоевского, да еще выбрали «Преступление и наказание». Ну ладно, Пушкин, у которого христианские мотивы звучат прикровенно. Или Лермонтов с его демоническим Печориным, в которого якобы влюблялись советские девочки. Толстой, Чехов, Грибоедов, Островский, Тургенев, даже Гоголь были не так опасны. У них нежелательную — а на самом деле ключевую тему всей русской классики — тему Богопознания, взаимодействия Бога и человека — можно было обойти и не объяснять детям ни смысл финальной сцены в «Ревизоре», ни оксюморон в названии «Мертвые души». Но у Достоевского всё на виду, всё распахнуто настежь. И ведь не «Бедные люди», не «Униженные и оскорбленные», их хоть как-то можно было бы свести к социальной критике, а роман, от которого самая молодая и неопытная баба-яга должна была шарахнуться, как черт от ладана, и на весь лес воскликнуть: «Фу-фу-фу, русским духом пахнет!»
Что говорить, если в этом романе советский школьник впервые читал Евангелие или вовсе узнавал о существовании этой книги. Это сегодня есть воскресные школы, умные проповеди, церковные лавки с душеспасительной литературой и даже редкие программы про церковную жизнь на телевидении, а тогда? Мы в лучшем случае рок-оперу «Иисус Христос — суперзвезда» на катушечных магнитофонах слушали. «Преступление и наказание» стало для меня переворотом, до конца не осознанным, но необратимым, а вся рассказанная в романе история так покорила и потянула за собой, что когда далекой школьной зимой 1978 года я поехал в Питер, то первым делом пошел на канал Грибоедова и часами бродил среди невысоких, тяжелых домов, думая о том, что вот где-то здесь встречались Соня и Раскольников, и блудница читала убийце вечную книгу, восклицая: «Что ж бы я без бога-то была?» В советском издании романа слово «Бог» было набрано именно так — с маленькой буквы, но самый синтаксис, интонация фразы ставили запретное слово в центр, и фраза цепляла, западала в сознание, вступая в противоречие с тем, что говорили нам на уроках истории и обществоведения, а потом в университете на марксистско-ленинской философии и научном атеизме. Достоевский всю эту бледную немочь побеждал. Но побеждал не сухой проповедью, а исповедью, художественностью своей, той достоверностью времени и места, которую невозможно выдумать.
Квартал неподалеку от Сенной площади был заброшенный, темный, и можно было войти в подъезд, подняться по лестницам, зайти в пустые квартиры, коснуться стен и вообразить, что вот эта комната, тремя окнами глядящая на канал, с безобразным тупым углом и убегающим во тьму острым, и есть та самая, где говорили о Лазаре четырехдневном. Это было даже реальнее и важнее, чем то, что где-то не так далеко отсюда жил сам Достоевский, ибо в его героев верилось больше, чем в него самого. Они действительно были. И Порфирий Петрович — несостоявшийся монах и гениальный режиссер. И не впадающий в уныние, но попадающий в комические ситуации студент Разумихин (у Достоевского вообще при всем трагизме много юмора и иронии), и чуть надменная Пульхерия Александровна, которая с чувством женского превосходства, прищурив глаза, смотрела на испуганную Соню, и гордая, прямая Дуня. А из персонажей менее заметных, но совсем уж таинственных — красивая хозяйка квартиры и ее покойная дочь, из-за смерти которой пошел на преступление затосковавший двадцатичетырехлетний студент. А еще семейство Мармеладовых с безумной Катериной Ивановной, которой ничего не может возразить пришедший исповедовать и причащать ее умирающего мужа безымянный священник. Свидригайлов — самый страшный, но и самый полезный герой романа, потому что именно на его деньги устраивается судьба детей Катерины Ивановны. Жутковатая старуха-процентщица, являющаяся Раскольникову во сне, безответная Лизавета, честнейший дурак Лебезятников, Миколка, мещанин с его указующим перстом «убивец!», страдалица Марфа Петровна — поразительно богатый, разнообразный роман, наполненный не только драматизмом человеческих отношений, столкновений и борьбой идей, но прежде всего лицами, характерами. Фантастически спрессованный по времени и при этом безупречно композиционно построенный и мотивированный, как никакому профессиональному детективщику не удавалось ни до, ни после.
Тут уже все предсказано. Раскольников еще и не собирается ни в чем признаваться, но он уже случайно раскрыт любящим существом. И весь роман бьется этим опережающим рассудок сердцем. Когда бы не оно, все притерлись бы к подлости мира, но сердце не позволяет, сколь ни сопротивляется ему отравленный чуждым знанием разум.
Ум с сердцем у героев Достоевского не в ладу, но в ином, чем у Грибоедова, смысле. И если тут тоже есть свое горе от ума, то оно иное, ибо именно рассорившийся с сердцем рассудок уводит героя от живой жизни, а возвращает к ней сердце, но не сразу, а долгим кружным путем. И все герои романа, абсолютно все — и добрые, и злые — вольно или невольно помогают убийце вернуться на ту землю, которую он в Петербурге потерял. Порфирий устраивает ему психологическую пытку, своего рода чистилище, Соня дарует бесконечную любовь, Лужин и Свидригайлов показывают доведенную до логического конца его теорию, сестра и мать не позволяют ему себя бросить, хоть он и пытается это сделать, отрезать себя от них, как ножницами.
Однако Достоевский, будучи в высшей степени реалистом, изображает только самое начало этого пути к людям. Раскольников идет признаваться в убийстве вовсе не потому, что он раскаялся. Он хоть и целует, по Сониному слову, землю на пыльном перекрестке, но одновременно презирает себя за то, что слаб, за то, что не особенный человек и не герой. У него на лице не слезы, но «безобразная, потерянная улыбка», и покаяние его, исправление начнется много позднее, в остроге, оно почти за скобками, в эпилоге, за страшным сном о гибели рода людского. В романе же, в его шести частях, в этих нескольких лихорадочных днях, прожитых самыми разными людьми, случайно или неслучайно вовлеченными в историю потрясшего город убийства*, — только невероятное душевное, духовное напряжение и почти неправдоподобное нагромождение событий, встреч, лиц, споров, ссор. И все обязательно совершается либо на виду у всех, либо так, что одних героев подслушивают, подсматривают за ними другие, и при всей этой громоздкости, все очень точно. Всё вдруг — любимое слово Достоевского, встречающееся на иных страницах едва ли не по десять раз, всё спонтанно и одновременно закономерно, продуманно и жутко увлекательно. Невозможно было сделать более точный читательский выбор.
Спасибо за него советской власти. И неспасибо нынешнему Министерству образования, которое на словах выступает за духовность и нравственность, дружит с Церковью — а литературу в школе губит, так что современные подростки «Преступление и наказание» едва ли прочтут. Как не прочтут они ни «Мертвых душ», ни «Войны и мира», ни «Обломова». Но это так, к слову, хоть и к горькому слову. К горькому еще и потому, что не только от чиновников, но иной раз даже от священников, умных, авторитетных, приходится слышать: а зачем нам художественная литература? Нам она не нужна. Вот и доказывай обратное.
С «Преступления и наказания» начался для меня весь Достоевский. «Идиот», «Подросток», «Братья Карамазовы», «Бесы», «Дневник писателя», но к этому роману я все равно возвращался, как Раскольников к месту преступления, и всякий раз, приезжая в Ленинград, ставший снова Санкт-Петербургом, шел на канал Грибоедова. Там с годами возник район элитного жилья, и в доме, где мучился в своей каморке Родион Романович или где жила несчастная семья Мармеладовых, поселились респектабельные люди, сделавшие себе евроремонт, повесившие на окна кондиционеры и поставившие во дворы-колодцы дорогие автомобили. В первых этажах открылись кондитерские, кофейни и магазины. Ничего не имея против, я все же скорблю… Здесь надо было сделать что-то иное, достоевское. А впрочем, снявши голову — по волосам не плачут. Если Федора Михайловича фактически изгнали из школы, если на центральном телевидении отформатировали так, что и не узнать, чего уж жалеть о перестроенных домах.
Все это горько, но понятно. И по отношению к Достоевскому и его роману понятно вдвойне. «Преступление и наказание» неудобно, как шило в подушке. Коммунистам — потому что оно автоматически доказывало, что без Бога в этой жизни никуда, а заодно высмеивало социалистические утопии и прогрессивные бредни. Но еще противнее эта книга тем, кто незаметно, исподволь национальной идеей нашей страны сделал деньги и наживу. В сегодняшней России восторжествовал экономический дух Петра Петровича Лужина — тот дух, о котором один из наших современников очень точно заметил: идеалы заменились интересами, а совесть — корыстью.
Достоевский это предвидел и нас предупреждал. О двух наших напастях — первой, коммунистической, бесовской, от которой мы ценой страшных потерь к концу века еле избавились, и о второй — ростовщической, которую не знаем, как одолеть, и не ведаем, сколь долго будем в этой кабале находиться. Да и на самом-то деле кабала одна, только набравшаяся ума и ныне жестко преследующая того, кто ей противостоял. Цель этой кабалы — отнять у человека свободную волю, делающую его личностью, и полностью подчинить себе. Достоевский в «Легенде о Великом инквизиторе» механизм обезличивания описал. Сегодня весь мир — не только мы одни — живет по этому сценарию, но один из оставшихся шансов, что великому инквизитору не удастся погубить и обезличить всех — Достоевский. Ибо если кого-то вдруг взволнует история, случившаяся в Петербурге полтора столетия назад, если чье-то сердце вдруг отзовется состраданием и болью, да просто если кому-то вдруг покажется интересным этот сюжет, значит еще не все потеряно.
*Это ведь тоже интересный факт. Один мой хороший друг работал одно время с архивами министерства внутренних дел, относящимися к середине XIX века. Так вот, согласно им, в Петербурге за год произошло всего девять убийств. Понятно, почему совершенное Раскольниковым двойное убийство имело такой резонанс. — А.В.
Другие материалы в ноябрьской теме номера «Достоевский. Перезагрузка»:
Так и не прочитали: Уроки Достоевского для людей XXI века
Ровно два столетия назад, осенним днём 1821 года, в Москве родился человек, ставший для всего мира «главным русским писателем» и выразителем «загадочной русской души». Ему посвящены сотни тысяч исследований на разных языках, стоят памятники в десятках городов. Многое из предсказанного Достоевским в книгах сбылось в действительности, а герои его романов продолжают ходить между нами. Открытые им бездны человеческой души до сих пор пугают многих, а философские максимы и нравственные идеалы вызывают не только горячую любовь, но и жгучую ненависть. Но усвоили ли мы уроки Достоевского?
Фёдор Михайлович, несомненно, явил своим творчеством и самой своей жизнью феномен «пророчества» и христианского «апостольства» через художественное слово. И слово это было особым – как бы выходящим за пределы собственно литературы. Недаром его не любили «чистые стилисты» – Бунин и Набоков. Последний сравнивал творчество Достоевского со свечой, зажжённой днём в комнате, наглухо занавешенной от дневного света.
Но внутренний свет автора «Братьев Карамазовых» был в своём роде сильнее солнечного. Ибо Солнцем был для него Христос. «Если бы как-нибудь оказалось. что истина вне Христа, то я предпочел бы остаться с Христом вне истины». Соответственно, и тьма, которую писатель открыл в людях, включая себя самого, была пугающа. Он бестрепетно, с предельной честностью исследовал, как уживаются в душе человека «идеал содомский» с «идеалом Мадонны». И если это в каком-то смысле была исповедь, то вела она в итоге к христианской проповеди. Которая доходила и до неверующих. Достоевский уточнял:
Меня зовут психологом. Неправда. Я лишь реалист в высшем смысле, – то есть изображаю все глубины души человеческой.
Не метафизик зла и не гуманист
Глубиной проникновения в потаённые закоулки души, в метафизику зла он оказался близок «отцу абсурда» Кафке и даже сумасшедшему богоборцу Ницше. Критик-народник Николай Михайловский за это же назвал его «жестоким талантом», а Максим Горький обругал «нашим злым гением». Философ-публицист Василий Розанов (ему Царьград тоже посвятил большую статью) в «Опавших листьях» выдал совсем уж несправедливую характеристику:
Достоевский, как пьяная нервная баба, вцепился в «сволочь» на Руси и стал пророком её.
Нет, не «пророком сволочи» и тем более не апологетом «относительности» добра и зла был писатель, а тем, кто спускался в мрачные подземелья, проходил сквозь густой болотный туман с фонарём духовного света. «Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей», – говорил он устами своего героя во «Сне смешного человека».
А в «Дневнике писателя» сформулировал:
Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные «высшие» идеи жизни. лишь из одной её вытекают.
Как никто другой Достоевский доказал эту истину «от обратного». Если нет бессмертия души, то получайте раскольниковское предницшеанство: «Тварь ли я дрожащая или право имею?». Или тотальный эгоизм «подпольного человека»: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить». А как итог – болезненная интеллектуальная загвоздка Ивана Карамазова: «Если Бога нет, то всё дозволено».
Фёдор Михайлович Достоевский, несомненно, явил своим творчеством и самой своей жизнью феномен «пророчества» и христианского «апостольства» через художественное слово. Фото: Dmitry Chasovitin/ Globallookpress
Русского гения часто норовят назвать «гуманистом», но он никогда не был таковым, если брать точное значение этого слова: «Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество?» Воистину пророчески – и по отношению к страшным урокам ХХ века, и к нынешнему расчеловечению – звучит вывод писателя:
Гуманность есть только привычка, плод цивилизации. Она может совершенно исчезнуть.
Кого корёжит автор «Бесов»?
С жуткой прозорливостью разгаданные Достоевским бесы в человеческом облике Петеньки Верховенского – это ведь не только про «русскую революцию». Это прямо про сегодняшнюю реальность:
Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, – вот чего надо!
Мышь, которую «жидок Лямшин» (маленький почтамтский чиновник из «Бесов») засунул за киот иконы, – разве это не то же самое, что кощунственная выставка Марата Гельмана «Осторожно, религия!» и многие другие подобные?
Болезненная ненависть к Православию, к русскому народу – явный признак «бесов» во плоти – и во времена писателя, и ныне. Поэтому и корёжит их творчество Фёдора Михайловича во все эпохи. Известны отзывы Ульянова-Ленина о произведениях Достоевского: «морализирующая блевотина», «реакционная гадость», от которой «тошнит». Через десятилетия «революционную перекличку» подхватывает Анатолий Чубайс:
Я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски.
Чубайс и Ленин откровенны. Как и Дмитрий Быков, называющий Достоевского «началом русского фашизма» и «главной бедой человечества в XIX веке». Другие не могут себе этого позволить: как же признанный гений – не комильфо. Но при этом всё равно втайне ненавидят, морщатся, хотя бы за такие его высказывания: «Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить».
Всечеловек, а не общечеловек
Некоторые до сих пор тщатся подредактировать, отделить художника Достоевского от его «заблуждений». Так, ещё с советских времён либеральные литературоведы пытались противопоставить публицистику и художественные произведения писателя, его ранние и поздние вещи, и всё это вместе – «великодержавному шовинизму», дружбе с «этим ужасным Победоносцевым». На самом деле Достоевский был целен. «Дневник писателя» – это продолжение его романов – и наоборот. А «Бедные люди», восхитившие Некрасова, аукаются с «Преступлением и наказанием» на новой высоте.
Актёр Сергей Рожнов в роли Родиона Раскольникова в сцене из спектакля «Убивец» по роману Федора Достоевского «Преступление и наказание» в Московском государственном театре «У Никитских ворот». Фото: Сергей Киселев / АГН «Москва»
Он – стоявший на Семёновском плацу с мешком на голове в ожидании расстрела, а потом четыре года гремевший кандалами на каторге; похоронивший первую жену и двух детей, всю жизнь нуждавшийся – в отличие от большинства писателей-современников мог сказать, что узнал русскую жизнь и русский народ из самых глубин. И имел полное право сказать о нём:
Особенность её (русской народности): бессознательная и чрезвычайная стойкость в своей идее, сильный и чуткий отпор всему, что ей противоречит, и вековечная, благодатная, ничем не смущаемая вера в справедливость и правду.
Тяжёлые жизненные испытания вернули ему православную веру во всей своей глубине – с народным состраданием к людям и любовью ко Христу, с пониманием спасительности для России уваровской формулы «Православие. Самодержавие. Народность», а с другой стороны – смертельной опасности либеральной фронды и революционного нигилизма.
Но Достоевский не стал бы всемирным гением, если бы, будучи глубоко русским человеком, не вывел бы своей главной идеи – всечеловека. Она особенно ярко прозвучала в знаменитой «пушкинской речи» писателя, вызвавшей экстатический восторг слушателей самых разных убеждений:
Стать настоящим русским, стать вполне русским может быть и значит только… стать братом всех людей, всечеловеком если хотите.
В этом выходе за рамки узкого национализма писатель исповедовал и проповедовал то, что Истина едина, и она объединит Восток и Запад в Любви Христовой. А для служения ей можно и нужно жертвовать национальным эгоизмом, потому что Россия и русские предизбраны Богом для такого подвига – как мессианский народ.
Илья Глазунов. «Ф. М. Достоевский. Белая ночь». Холст, масло, 1983 год. Фото: Russian Look / Globallookpress
«Всечеловека» Достоевского некоторые начали позже лукаво смешивать с космополитом без корней, но сам писатель именовал последних «общечеловеками», противопоставляя эти понятия. В одной из самых глубоких книг о русском гении «Достоевский о России и славянстве» (1940) канонизированный Сербской Православной Церковью Преподобный Иустин (Попович) написал: «Достоевский – пророк, ибо он всечеловек». А также. философ, мученик и наконец – «апостол, ибо всечеловек».
Великий Инквизитор в царстве ковида
Пройдя в юности через искушение социализмом, Фёдор Михайлович навсегда отверг любые прожекты устроения социума «по плану», любые социальные «матрицы». Сначала – братья во Христе, а потом уже «братство», отвечал он на известные лозунги современников. Так, Николай Бердяев определил удивительно точно:
При этом Фёдор Михайлович остро чувствовал, что большая часть человечества скоро отвергнет и уже, начиная с Запада, почти отвергло – как бремя, так и свободу Христа, преклонившись перед материальными благами. «Ничего и никогда не было для человека и человеческого общества невыносимее свободы», – говорит Великий Инквизитор.
Этот гениально выведенный писателем в «Братьях Карамазовых» образ-символ не только и не столько католической подмены христианства, сколько грядущей глобальной и тоталитарной антиутопии, в которую мы сегодня вползаем.
Генетический код русской нации
Сам Достоевский, с тревогой вглядываясь в грядущее, всё же верил в конечную победу Света, Любви и истинной Свободы. И особую роль в этой победе над тьмой отводил православной царской России и русскому народу. Именно в этом смысле нужно понимать его «имперский» лозунг»: «Константинополь рано или поздно будет наш». Или слова о том, как дороги русским «священные камни Европы», святость которых перестали понимать сами европейцы.
Абсолютно трезво, без народнического или толстовского «придыхания» глядя на соотечественников, он говорил:
Нет, судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать. А идеалы его сильны и святы.
Именно поэтому наш современник – прекрасный русский поэт Юрий Кублановский назвал творчество Достоевского «генетическим кодом русской нации».
Удивительно, но даже большевики не смогли замолчать нелюбимого ими Фёдора Михайловича, начав его издавать с 1930-го малыми тиражами, а с конца 1950-х – и огромными. Подсчитано, что Достоевский был издан в СССР 428 раз суммарным тиражом 34,5 млн экземпляров!
На Западе были и есть свои ненавистники Достоевского, но он остаётся самым читаемым и издаваемым русским писателем. Курт Воннегут в «Бойне номер пять» признал, что «абсолютно всё, что нужно знать о жизни, есть в книге «Братья Карамазовы». А Альберт Эйнштейн выдал и вовсе удивительное откровение о том, что Достоевский дал ему для создания теории относительности больше, чем математик Гаусс. Многие ли из наших молодых, да и не очень молодых соотечественников могут сказать нечто подобное о своём национальном гении?
«Братья Карамазовы» (1968). Марк Прудкин, Кирилл Лавров. Фото: Vyacheslav Panov / Globallookpress
Что с того?
Великих писателей у нас ныне принято вспоминать перед школьными экзаменами и по большим юбилеям. Да и то – не всех. Между тем Фёдор Михайлович Достоевский – это не из истории литературы. Это наша сегодняшняя жизнь, а также пути в будущее и предостережения от некоторых из них.
Между нами бродят во множестве Петеньки Верховенские, Лебезятниковы, Смердяковы, Федьки-каторжники. Море «двойников». Постаравшись, можно найти и Макаров Девушкиных и Дмитриев Карамазовых. Но с трудом сыщешь уже Версиловых, князей Мышкиных, Алёш Карамазовых. Наверняка они есть – просто навязанный нашему народу «мейнстрим», увы, отторгает идеалы Достоевского. Или, что хуже – профанирует их. А ведь писатель в той же «пушкинской речи» дал нам завет на все времена:
Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве.
Если мы всего этого не хотим слышать, то что же мы тогда жалуемся и вопрошаем друг у друга в соцсетях: кто разрушил нашу жизнь? Из «достоевского далека» нам вежливо отвечает следователь Порфирий Петрович: «Вы и убили-с».