А. А. Ахматова, Э. Бронте
_А.А. Ахматова_
Вечером
Белой ночью
Песня последней встречи
Сероглазый король
Сад
Голос памяти
Уединение
А.А. Ахматова
ВЕЧЕРОМ
Звенела музыка в саду
Таким невыразимым горем.
Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду.
Так гладят кошек или птиц,
Так на наездниц смотрят стройных.
Лишь смех в глазах его спокойных
Под легким золотом ресниц.
Потускнел на небе синий лак,
И слышнее песня окарины.
Это только дудочка из глины,
Не на что ей жаловаться так.
Кто ей рассказал мои грехи,
И зачем она меня прощает.
Или этот голос повторяет
Мне твои последние стихи?
Дверь полуоткрыта,
Веют липы сладко.
На столе забыты
Хлыстик и перчатка.
Круг от лампы желтый.
Шорохам внимаю.
Отчего ушел ты?
Я не понимаю.
Радостно и ясно
Завтра будет утро.
Эта жизнь прекрасна,
Сердце, будь же мудро.
Ты совсем устало,
Бьешься тише, глуше.
Знаешь, я читала,
Что бессмертны души.
Сжала руки под темной вуалью.
«Отчего ты сегодня бледна?»
— Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.
Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот.
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
А.А. Ахматова
БЕЛОЙ НОЧЬЮ
Ах, дверь не запирала я,
Не зажигала свеч,
Не знаешь, как, усталая,
Я не решалась лечь.
Смотреть, как гаснут полосы
В закатном мраке хвой,
Пьянея звуком голоса,
Похожего на твой.
Как соломинкой, пьешь мою душу.
Знаю, вкус ее горек и хмелен.
Но я пытку мольбой не нарушу.
О, покой мой многонеделен.
Когда кончишь, скажи. Не печально,
Что души моей нет на свете.
Я пойду дорогой недальней
Посмотреть, как играют дети.
Как светло здесь и как бесприютно,
Отдыхает усталое тело.
А прохожие думают смутно:
Верно, только вчера овдовела.
Сегодня мне письма не принесли:
Забыл он написать или уехал;
Весна, как трель серебряного смеха,
Качаются в заливе корабли.
Сегодня мне письма не принесли.
Он был со мной еще совсем недавно,
Такой влюбленный, ласковый и мой,
Но это было белою зимой,
Теперь весна, и грусть весны отравна.
Он был со мной еще совсем недавно.
Я слышу: легкий трепетный смычок,
Как от предсмертной боли, бьется, бьется.
И страшно мне, что сердце разорвется,
Не допишу я этих нежных строк.
Высоко в небе облачко серело,
Как беличья расстеленная шкурка.
Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело
Расстает в марте, хрупкая Снегурка!»
В пушистой муфте руки холодели.
Мне стало страшно, стало как-то смутно.
О, как вернуть вас, быстрые недели
Его любви, воздушной и минутной!
Я не хочу ни горечи, ни мщенья,
Пускай умру с последней белой вьюгой.
О нем гадала я в канун Крещенья.
Я в январе была его подругой.
Я не плачу, я не жалуюсь,
Мне счастливой не бывать.
Не целуй меня, усталую,-
Смерть придется целовать.
Дни томлений острых прожиты
Вместе с белою зимой.
Отчего же, отчего же ты
Лучше, чем избранник мой?
А.А. Ахматова
ПЕСНЯ ПОСЛЕДНЕЙ ВСТРЕЧИ
Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
Я обманут моей унылой,
Переменчивой, злой судьбой».
Я ответила: «Милый, милый!
И я тоже. Умру с тобой. «
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.
А.А. Ахматова
СЕРОГЛАЗЫЙ КОРОЛЬ
Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.
Вечер осенний был душен и ал.
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:
«Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.
Жаль королеву. Такой молодой.
За ночь одну она стала седой».
Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.
Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля. «
Тяжела ты, любовная память!
Мне в дыму твоем петь и гореть,
А другим это только пламя,
Чтоб остывшую душу греть.
Чтобы греть пресыщенное тело,
Им надобны слезы мои.
Для того ль я, Господи, пела,
Для того ль причастилась любви!
Дай мне выпить такой отравы,
Чтобы сделалась я немой,
И мою бесславную славу
Осиянным забвением смой.
Я улыбаться перестала,
Морозный ветер губы студит,-
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
И эту песню я невольно
Отдам на смех и поруганье,
Затем что нестерпимо больно
Душе любовное молчанье.
Он весь сверкает и хрустит,
Обледенелый сад.
Ушедший от меня грустит,
Но нет пути назад.
Здесь мой покой навеки взят
Предчувствием беды.
Сквозь тонкий лед еще сквозят
Вчерашние следы.
Склонился тусклый мертвый лик
К немому сну полей,
И замирает острый крик
Отсталых журавлей.
Как вплелась в мои темные косы
Серебристая нежная прядь,-
Только ты, соловей безголосый,
Эту муку сумеешь понять.
А еще так недавно, недавно
Замирали вокруг тополя,
И звенела и пела отравно
Несказанная радость твоя.
Память о солнце в сердце слабеет.
Желтеет трава.
Ветер снежинками ранними веет
Едва-едва.
Ива на небе пустом распластала
Веер сквозной.
Может быть, лучше, что я не стала
Вашей женой.
Память о солнце в сердце слабеет.
Что это? Тьма?
Может быть. За ночь прийти успеет
Зима.
А.А. Ахматова
ГОЛОС ПАМЯТИ
Что ты видишь, тускло на стену смотря,
В час, когда на небе поздняя заря?
Чайку ли на синей скатерти воды
Или флорентийские сады?
Или парк огромный Царского Села,
Где тебе тревога путь пересекла?
Иль того ты видишь у своих колен,
Кто для белой смерти твой покинул плен?
«Где, высокая, твой цыганенок,
Тот, что плакал под черным платком,
Где твой маленький первый ребенок,
Что ты знаешь, что помнишь о нем?»
А.А. Ахматова
УЕДИНЕНИЕ
Так много камней брошено в меня,
Что ни один из них уже не страшен,
И стройной башней стала западня,
Высокою среди высоких башен.
Строителей ее благодарю,
Пусть их забота и печаль минует.
Отсюда раньше вижу я зарю,
Здесь солнца луч последний торжествует.
И часто в окна комнаты моей
Влетают ветры северных морей,
И голубь ест из рук моих пшеницу.
А не дописанную мной страницу,
Божественно спокойна и легка,
Допишет Музы смуглая рука.
Слаб голос мой, но воля не слабеет,
Мне даже легче стало без любви.
Высоко небо, горный ветер веет,
И непорочны помыслы мои.
Ушла к другим бессонница-сиделка,
Я не томлюсь над серою золой,
И башенных часов кривая стрелка
Смертельной мне не кажется стрелой.
Как прошлое над сердцем власть теряет!
Освобожденье близко. Все прощу,
Следя, как луч взбегает и сбегает
По влажному весеннему плющу.
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-ккрасной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
Эмилия Бронте
СТАНСЫ
И я устала от разлуки,
От сумрачной зимы;
Устала от душевной муки,
От безнадежной тьмы.
И если плакала сначала,
Встав на твоем пути,-
Ну что ж, душа моя желала
Вслед за тобой уйти.
Анна Ахматова. «И всё-таки услышат голос мой…»
Представлять Анну Ахматову в России нет необходимости. Все знают ее, как классика поэзии Серебряного века, что «научила женщин говорить». Но немногие знают ее горькую судьбу, и с какими трагическими событиями она сталкивалась в течение своей жизни.
25 июня в честь 125-летия поэтессы центральная библиотека провела литературно-поэтическую гостиную, где гости узнали о жизни Ахматовой, познакомились с ее сборниками, услышали голос самой Анна Андреевны и посмотрели видео-композиции о ней и ее муже, великом поэте Николае Гумилеве.
[singlepic w= h= float=none]
На сцене маленький столик, две зажженные свечи, чашечка чая и томик Ахматовой. Рядом сидит сама «героиня» вечера, ученица театрализованного кружка «Алые паруса» Валерия Москвина, в образе Анны Ахматовой. Ведущая начинает свой рассказ с рождения поэтессы, плавно переходит от одного жизненного этапа к другому. Гости мероприятия слушают историю создания первых сборников Ахматовой, узнают о ее тяжелой личной судьбе, о двух пережитых ею войнах и годах забвения. Самые знаменитые стихи автора, дневниковые записи, отрывки из писем читает «героиня».
Отдельной и значимой темой в литературно-поэтической гостиной стал союз с поэтом Николаем Гумилевым, здесь помимо ведущей и самой Ахматовой появляется третий герой. Образ Николая Гумилева отображен в форме поэтических видеосюжетов, где под музыкальное сопровождение читаются стихи поэта, и портреты Ахматовой и Гумилева сменяются кадрами биографических фильмов.
[singlepic w= h= float=none]
«Мы не только воссоздали колорит эпохи, но и представили сценическую идею, – рассказывает ведущая Жанна Павлова, – Ахматова и Гумилев будто ведут поэтический диалог посредством своих стихотворений, но она сидит на сцене, а он появляется лишь на экране телевизора, как человек, который ушел слишком рано из жизни, но не из ее судьбы».
Завершая поэтическую гостиную, ведущая рассказывает о последних годах жизни поэтессы, о неожиданной славе, которая пришла после десятилетий забвения, о нелегкой судьбе сына и памяти, которая осталась после Анны Ахматовой.
«Мне очень понравилось выступление Валерии Москвиной, она красиво сыграла, – делится своими впечатлениями гость мероприятия Карина Евсеева, – Было интересно узнать, какая трудная жизнь сложилась у Анны Ахматовой, послушать ее стихи, увидеть ее фотографии и портреты».
И действительно, подобные мероприятия помогают детям увидеть, как история страны преломляется и отражается в творчестве поэтессы, учат чувствовать и понимать прекрасное, воспитывать культуру и любовь к поэтическому искусству.
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: От царскосельских лип: Поэзия и проза
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
От царскосельских лип
То пятое время года…
То пятое время года, Только его славословь. Дыши последней свободой, Оттого что это – любовь. Высоко небо взлетело, Легки очертанья вещей, И уже не празднует тело Годовщину грусти своей.
Анна Ахматова, 1914 Рис. О. Делла-Вос- Кардовской.
А ЮНОСТЬ БЫЛА КАК МОЛИТВА ВОСКРЕСНАЯ
Марк Шагал. Эйфелева башня.
…Родилась я на даче Саракини (Большой Фонтан, 11-я станция паровичка) около Одессы. Морской берег там крутой, и рельсы паровичка шли по самому краю…
…В один год с Чарли Чаплином, «Крейцеровой сонатой» Толстого, Эйфелевой башней и, кажется, Элиотом. В это лето Париж праздновал столетие падения Бастилии – 1889. В ночь моего рождения справлялась и справляется древняя Иванова ночь – 23 июня (Midsummer Night). Назвали меня Анной в честь бабушки Анны Егоровны Мотовиловой.
…Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север – в Царское Село.
Мои первые воспоминания – царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал…
Анна Ахматова. Из «Автобиографической прозы»
Марк Шагал. Чарли Чаплин.
Аня Горенко. 1900 г. Севастополь.
В первый раз я стала писать свою биографию, когда мне было 11 лет, в разлинованной красным маминой книжке, для записывания хозяйственных расходов (1900 г.). Когда я показала свои записи старшим, они сказали, что я помню себя чуть ли не двухлетним ребенком…
Анна Ахматова. Из «Записных книжек»
Музыкальный вокзал в Павловске.
…Запахи Павловского вокзала. Обречена помнить их всю жизнь, как слепоглухонемая. Первый – дым от допотопного паровозика, который меня привез… парк, salon de musique (который называли «соленый мужик»), второй – натертый паркет, потом что-то пахнуло из парикмахерской, третий – земляника в вокзальном магазине (павловская!), четвертый – резеда и розы (прохлада в духоте), свежих мокрых бутоньерок, которые продаются в цветочном киоске (налево), потом сигары и жирная пища из ресторана.
Читать я училась по азбуке Льва Толстого. В пять лет, слушая, как учительница занималась со старшими детьми, я тоже начала говорить по-французски…
Первое стихотворение я написала, когда мне было 11 лет (оно было чудовищным), но уже раньше отец называл меня почему-то «декадентской поэтессой»…
…Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина («На рождение порфирородного отрока») и Некрасова («Мороз, Красный нос»). Эти вещи знала наизусть моя мама.
Царское Село. Лицейский флигель.
Училась я в Царскосельской женской гимназии. Сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно.
Анна Ахматова. Из «Автобиографической прозы»
Брак родителей Анны Ахматовой Инны Эразмовны Стоговой и Андрея Антоновича Горенко не был счастливым. Андрей Антонович, красавец и бонвиван, жил в свое удовольствие, не считая, тратил женины, полученные в приданое деньги, не обделял вниманием ни одной хорошенькой молодой женщины. Инна Эразмовна, мучаясь равнодушием мужа и к ней, и к детям, жила как во сне. А дети один за другим заболевали туберкулезом. От злой чахотки угасла рано вышедшая замуж Инна (1886–1905). Ирина, по домашнему Рика, умерла ребенком, в 1896 году. Затем заболели и старший, Андрей, и Анна, и Ия. Анна выздоровела (Ахматова считала, что с туберкулезом ей помогла справиться увеличенная щитовидная железа), а Ия – умерла, на руках у матери, в Севастополе. Инна Эразмовна обезумела, сраженная горем и крайней степенью нищеты, ей не в чем было похоронить дочь, не было даже рубашки! В 1922-м она перебралась из Севастополя к своей старшей сестре Анне Вакар, под Киев; имение Вакаров было конфисковано, но крестьяне пожалели бедных господ и разрешили им жить в бывшей сторожке лесника. В 1927-м младший сын Виктор, в то время он жил на Дальнем Востоке, вызвал мать к себе.
Семья Горенко. И. Э. Горенко, А. А. Горенко, на руках – Рика, Инна, Анна, Андрей. Около 1894 г.
Инна Эразмовна Горенко, урожденная Стогова. Мать А. А. Ахматовой.
Анна Андреевна, хотя в семье ее считали отцовой дочкой (за высокий рост, осанку, не женский четкий ум), многое унаследовала и от матери: светлые глаза при темных, очень густых волосах и ресницах, непрактичность, а главное, доброту.
Эскиз к портрету молодой матери, видимо, накануне замужества, Анна Ахматова набросала в одной из «Северных элегий»:
И женщина с прозрачными глазами (Такой глубокой синевы, что море Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),
С редчайшим именем и белой ручкой, И добротой, которую в наследство Я от нее как будто получила, Ненужный дар моей жестокий жизни…
Семья Горенко. 1909 г. Слева направо: Анна, Андрей (брат), Инна Эразмовна (мать), Виктор (брат), Ия (сестра).
В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уехала на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу… Отзвуки революции Пятого года глухо доходили до отрезанной от мира Евпатории. Последний класс проходила в Киеве, в Фундуклеевской гимназии, которую и окончила в 1907 году… Все это время (с довольно большими перерывами) я продолжала писать стихи, с неизвестной целью ставя над ними номера.
Я поступила на Юридический факультет Высших женских курсов в Киеве. Пока приходилось изучать историю права и особенно латынь, я была довольна; когда же пошли чисто юридические предметы, я к курсам охладела.
Анна Ахматова. Из «Автобиографической прозы»
Андрей Горенко (старший брат Ахматовой).
В молодости Анна Ахматова не любила ни вспоминать, ни рассказывать о своем отнюдь не розовом детстве. Не любила и ранних стихов, они казались ей чудовищными. Настолько чудовищными, что однажды она их сожгла, пощадив лишь несколько стихотворений, посвященных Николаю Гумилеву. Потом, правда, пожалела и попыталась восстановить по памяти сожженные строки.
Всю ночь не давали заснуть, Говорили тревожно, звонко, Кто-то ехал в далекий путь, Увозил больного ребенка, А мать в полутемных сенях Ломала иссохшие пальцы И долго искала впотьмах Чистый чепчик и одеяльце [1].
Анна Горенко – гимназистка. 1904 г. Царское Село.
«…Но все-таки услышат голос мой…» (Планы несостоявшихся сборников Анны Ахматовой). Вступительная статья и публикация Н. Гончаровой
В последние годы практически не осталось «белых пятен» в творческом наследии Анны Ахматовой. Полностью опубликованы «Поэма без героя» (включая «пропущенные строки – подражание Пушкину») и немыслимый еще недавно в печати «Реквием», циклы «Черепки» и «Венок мертвым», множество неизвестных ранее широкому читателю философских и гражданских стихов 30 – 60-х годов, восстановлены цензурные замены в ранее опубликованных произведениях, напечатана проза, сделана попытка реконструкции «Пролога»… Однако от читателя по-прежнему ускользает та титаническая и обреченная борьба, которую на протяжении десятилетий вела Ахматова, – борьба за то, чтобы донести до своих читателей «царственное слово», перестать быть в их глазах только автором «Сероглазого короля» и «перепутанных перчаток». Поэт изо всех сил сопротивлялся тенденции «замуровать» его в рамки ранних сборников. В своих новых книгах Ахматова стремилась выразить новое понимание истории и человека в ней. Поражает упрямство, граничащее с героизмом, с которым, составляя планы своих книг 40 – 60-х годов, Ахматова вносит в них стихи, заведомо обреченные на выбрасывание. Судьба готовившихся ею, но не состоявшихся реально стихотворных сборников свидетельствует об этом.
…И над задумчивою Летой
Тростник оживший зазвучал, –
то есть над водами реки смертного забвения, поглотившей уже многих неназванных адресатов стихотворений «Тростника», наперекор всему звучит свидетельство о совершенном злодействе.
Стихи из сборника «Тростник» включались Ахматовой практически во все ее последующие книги, однако в силу известных причин далеко не все были напечатаны. Лишь в последние годы опубликованы многие из них, восстановлены их посвящения: О. Мандельштаму, Б. Пильняку, М. Цветаевой.
Вышедшие в 1958 году «Стихотворения» прервали «заговор молчания» вокруг опального поэта и открыли для Ахматовой новую эпоху. Однако это был достаточно официозный сборник, включивший в себя конгломерат ранних стихов и стихов из цикла «Слава миру!», долженствовавших изображать собой «позднюю Ахматову» наравне с отрывками из «Поэмы без героя», «Сожженной тетради», военными стихами. «Стихотворения», с одной стороны, давали знать читателям, что Ахматову печатают, а с другой – создавали достаточно искаженную картину ее творчества. По мере своих возможностей Ахматова боролась за восстановление своего поэтического слова. В маленькую, прозванную за красный цвет переплета «Манифестом», книжечку она вклеивала стихи, без которых невозможно вообразить себе Ахматову 50-х годов, и эти заклеенные, исправленные книжки дарила друзьям. Так, в экземпляре, принадлежащем А. Г. Каминской, названой внучке Ахматовой, вклеены (или ими заклеены ненавистные стихи из цикла «Слава миру!») следующие тексты: «Музыка», «Надпись на портрете», «Забудут? – вот чем удивили» и др. Аналогичные вклейки есть в книгах Э. Г. Герштейн, Н. Н. Глен, Р. А. Рубинштейна 8 и других близких поэта.
Кроме вклеек, Ахматовой был составлен обширный «Список добавлений», который приводится в этой публикации. Многие из названных в нем стихов не могли появиться в печати в 1958 году по цензурным соображениям, другие были проигнорированы составителями сборника, однако «Список» показывает, каким поэтом хотела бы Ахматова явиться перед своим читателем после более чем десятилетнего молчания. Самый исчерпывающий и печальный комментарий к этой попытке был сделан самой Анной Андреевной в дарственной надписи на книге, подаренной ею 19 декабря 1968 года Э. Г. Герштейн: «Остались от козлика рожки да ножки» (собр. Э. Г. Герштейн).
Небольшой объем этой публикации не позволяет остановиться подробней на таких важных для Ахматовой сборниках, как, например, несостоявшийся «Нечет» (1946). Но и сборник «Из семи книг (Полвека) 1909 – 1961» (РНБ. Ф. 1073. N 94), из подготовительных материалов к которому родилась «Лягушка» – небольшая и мало чем отличающаяся от «Стихотворений» 1958 года книжка 1961 года в зеленом переплете, и новый «Нечет» (1962), ранний, кардинально отличающийся от последнего прижизненного сборника 1965 года вариант «Бега времени» (1962 – 1963), дают представление о незнакомых нам книгах Ахматовой.
В тех менее известных планах, которые являются предметом нынешнего рассмотрения, также видно упрямое мужество и глубокая вера поэта в грядущее «восстание из пепла». С этим стремлением в 40 – 60-е годы связано для Ахматовой понятие «седьмой книги», введенной, в частности, в план двухтомного собрания сочинений 1962 года.
Седьмым по счету (то есть следующим после сборника «Из шести книг») был «Нечет» (1946), что было заявлено уже в его титульном листе (РГАЛИ). Характерно, что ташкентский сборничек 1943 года и одновременно с «Нечетом» подготовленные к изданию сборники «Стихотворения. 1909 – 1946» и «Стихотворения. 1910 – 1946» в счет автором не берутся. Также не становятся «седьмыми» и вышедшие после долгой паузы «Стихотворения» 1958 и 1961 годов. Зато в 1962 году Ахматова начинает составлять план нового «Нечета» и снова называет его «седьмым сборником». Очевидно, речь здесь идет не о простой хронологии. Работа над «Нечетом» 1962 года не была доведена до конца; стихи, подготовленные к нему, в виде «седьмой книги» вводятся в план двухтомника, а в следующем, 1963 году начинается работа над новым «седьмым сборником» – «Бегом времени». Ранний вариант этого сборника не прошел цензуру, но и в официальном «Беге времени», вышедшем в 1965 году, значительный раздел назван «Седьмой книгой». Однако сам «Бег времени» «седьмым сборником» уже не назван.
В «седьмой сборник» Ахматова вводила наиболее значимые гражданские, философские, лирические стихи и поэмы 40 – 60-х годов – «Поэму без героя», «Реквием», «Путем всея земли», стихи 30-х годов, примыкающие к «Реквиему», «Сожженную тетрадь», стихи, написанные во время войны в Ташкенте, то есть, собственно, все ключевые произведения своего позднего творчества. В черновых записях 1962 года к сборнику «Бег времени» имеется титульный лист, сделанный рукой автора: «Бег времени. Седьмая книга. 1961 [Моя книга]» (РНБ. Ф. 1073. N 99. С. 2). Интересно, что и «Ленинградских элегий» было семь, и седьмая, недописанная, – элегия о молчании поэта, не принимающего постыдной действительности, – была сущностной, основной в цикле:
Их будет семь – я так решила,
Пора испытывать судьбу…
В 60-е годы создавались наброски к неосуществленному циклу «Семисвечник»;
Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.