Разум графини и сердце крепостной
Тщетные попытки завоевать прощение
Лаура Альбертовна теряется во времени после ухода Пушкина. Никакой еды, празднеств, разговоров, дум о работе. Лишь одно желание — пригласить Татьяну и выпить, как они делали это раньше. Вот только время совсем позднее, да и рассказывать всем подряд эту ужасную историю нет никакого желания. Её отвлекает едва уловимый стук в дверь спальни, когда она собирается лечь в постель. Лечь, но не спать, а представлять, как зарылась бы в белокурые волосики, прижала бы к себе поближе и любила, пока сон не забрал бы в свои тиски. — Лаура? — Пушкин оглядывается, пытаясь найти графиню и сообщить не самую приятную новость. Хотя Лукина и сама все понимает, потому как поэт зашёл один. — Не приехала, — грустно подмечает графиня и ложится в постель, позабыв о включённой настольной лампе, успевшей хорошенько нагреться. — Она ни в какую. Говорит, мол, не нужна вам больше. Что ваша ночь для вас ничего не значит. Сказала, что никто не имеет права тащить её и трогать, ведь она свободна. — Александр Сергеевич обреченно вздыхает и расслабляет стальную хватку галстука. Садится на стул рядом и хочет выпить. Не может он позволить себе оставить все так, и в голове зреет идея, очередной план, который уж точно не станет терпеть пререканий. — Вы завтра же поедете туда! — загорается идеей Пушкин и вскакивает со стула. Собирается с пеной у рта доказать графине всю беспроигрышность своего варианта. — Вы попросите прощения, благословения на брак, а Мария… А что она? Конечно, она простит! Я по глазам видел, как ей хотелось, чтобы на моем месте были вы. Не принимаю никаких возражений! И только посмейте меня ослушаться! — Пушкин мигом вылетает из спальни, наивно полагая, что графиня так быстрее уснет, выспится и встанет в хорошем расположении духа. Только вот ему невдомек, что она сейчас ляжет в постель, подожмет под себя ноги и прокрутит сотни вариантов, потому что боится. Боится выставить себя наивной дурочкой, боится, что Мария не простит её и сделает посмешищем перед крепостными. Но ведь её маленькая нежная девочка не способна на такое? Она ведь простит, прижмется к ней поближе и попросит увезти обратно? А кто уже знает? Быть может, Марии осточертели эти бесконечные грубые фразы, летящие в неё подобно острым ножам в деревянные доски на потеху мужикам в трактире.
— Машенька, — нежный и едва уловимый голосок матери вытягивает Машу из сна. Такого, в котором все куда лучше, чем сейчас. В котором они счастливы, и нет этих отвратительных людей, вечно мешающих им жить, нет присущей графине роскоши и непрекращающихся попыток нанять великого композитора Маше в преподаватели. Есть только забота, ласка и самоучение. — Совсем забыла какого это? Трудиться и вставать чуть свет? — шутит Татьяна и тормошит дочку по плечу, потому что та только ищет силы и способность открыть сонные глазки, что щурятся от света свечей. Маша обреченно сползает с постели и тут же просыпается. Холод деревянного пола приостанавливает даже мысли в голове. И как же хорошо ей было у графини. Всегда тепло и мягко, и дело даже не в диких средствах, что идут на растопку такой махины. Надевает шерстяные носки, вспоминая барыню в похожих. Когда-то она повздорила и сшила Маше, чтобы не мерзла и не стучала зубами по утру. Подходит к шкафу, ручка которого чуть расшатана, но не менее любима, и на глаза попадается та самая шуба. И сколько же в ней воспоминаний. — Машенька, сходи к колодцу! — крик с первого этажа заставляет Машу вздрогнуть, подернув плечиками, пресечь поток мыслей о графине, что не оставили места для вздоха и спокойной жизни. — Уже иду! — вновь печальное лицо, полное сожаления. У графини она бы просто зашла в ванную комнату и плескалась, сколько душа пожелает. Хорошо, хоть не на прорубь и не раздалбливать замерзший лёд.
— Смотрите! Смотрите! — крики крестьян, выбегающих на улицу, отвлекают Машу. Она, крепко вцепившись в рукоять ведра, медленно бредет к дому, слушая размеренный хруст снега под ногами. Ещё никем не тронутый, не притоптанный, мягкий, пушистый и легкий. Совсем, как она, когда только попала к графине. — Это же сама графиня Лукина! — вопль девочки заставляет Машу вздрогнуть и поднять голову. У забора стоит пятëрик, а за ними крытая карета. И только по беличьей шубе Маша может понять, что там действительно Лаура. Идти в дом нет никакого желания, но замерзнуть тоже не хочется, потому как разбрызганная вода тянет на себя тепло ладоней. Остаётся один вариант — пройти мимо, вот только вряд ли получится. — Машенька, — столь непривычный для графини голос улавливает Маша. Такой тихий и осторожный, будто она страшится спугнуть бывшую служанку. Маша поворачивается к ней лицом, с силой захлопывая деревянную калитку и ставя ведро на снег. — Лаура Альбертовна, вы что-то хотели? — голос Третьяковой сродни лютой метели и вьюге. Ни одной эмоции, ни капли сожаления и желания говорить с девушкой напротив. — Я хочу извиниться, Машенька! — Лаура Альбертовна делает шаг ближе, шурша подолом чёрного платья, что собирает на себе окаемку снежинок. Но Маша не позволяет: выставляет руку перед собой в знак запрета. И кому ведь запрещает? Самой графине. Не может не заметить мельтешащих перед глазами соседских детей, которые будто нарочно осматривают карету и злят ямщика. — Не стоит. Вы все решили. Позволите идти? — Маша приподнимает брови в знак вопроса и кажется такой наивной, но хитрая улыбка украшает лицо, и она смотрит исподлобья уже через миг. — Ох, мне же теперь не нужно ваше разрешение, совсем запамятовала! — она смеется прямо в лицо помещице и наклоняется, чтобы взять ведро, вода в котором скоро замерзнет. — Пожалуйста! — мольба графини заставляет встать в ступор. И бывшая служанка уже не уверена, что ей послышалось. Но уловить такое слово от графини? Немыслимо. Маша останавливается и вновь смотрит в глаза графини. Лазурные теплые воды замерзли, оставляя после себя лишь скалы и глыбы льда, что топят коробли без разбору. — Я это всё нарочно, моя девочка! — признается она и делает шаг ближе. Машенька не останавливает, ожидая оправданий и объяснений. — Я хотела тебе знаменитого учителя и полагала, что из-за ревности прогонишь её. Но я правда не знаю, чем думала, когда говорила тебе ту вопиющую ложь! — Лаура тихонько дотрагивается руками до замерзших ладошек бывшей крепостной и греет в своих. — Наша ночь с тобой для меня дороже жизни, Машенька! А эту Инну… — Лукина задумывается на пару секунд, отводя взгляд к малышу, что внимательно рассматривает её из-за кареты. — Хочешь убьем? Хочешь накажем? Чего ты хочешь? Только скажи, и я сделаю все, что прикажешь! — Маше на секунду кажется, что она ослышалась. Не могла такого сказать её графиня. Но вот та стоит напротив и с надеждой в глазах ждёт ответа. Похоже, действительно так хотела. — Хочу, чтобы вы покинули мой дом! Навсегда! Более не приезжали ни вы, ни Александр Сергеевич, ни тем более Инна Анатольевна. Мое желание для вас закон! Помните? — Маша горда собой, хоть и причиняет боль. И себе, и графине. Но ничего поделать не может. Пора перестать позволять так обращаться с собой. Лаура Альбертовна застывает в замешательстве. Не замечает, как Маша одергивает руки, берёт ведро и собиратся уйти. Насовсем. — Хочешь на колени встану перед тобой? — говорит она громче нужного, и по улице проносится шепоток, пару возгласов и выкрики. Мария оборачивается лишь на секунду, держась рукой за неотесаный край деревянной ветхой калитки. — Нет! — грубо отвечает она и собирается развернуться. Вот только шорох позади заставляет прекратить наглую пытку. Все замирают в ожидании Машиных движений, кажется, что даже лошади, затаив дыхание, жаждут ответа. А графиня сидит прямо перед ней на коленях, пачкая немыслимо дорогие одеяния в снегу и каких-то опилках. — Человек будет унижаться сколько угодно, если любит! — шепот заставляет Машу вздрогнуть. А на ум сразу приходит ответ. Не простит она её. Нет. — Но любящий человек никогда не унизит свою любовь! — шепчет она и подает графине руку. Последнее касание, что отпечатается в их памяти. Вот только графиня не принимает жест помощи и мерзнет на снегу до тех пор, пока Маша не скроется за дверью в дом.
Разум графини и сердце крепостной
Отложенное на неопределённый срок признание
— Лекарь прибыл, графиня. — Маша забирает поднос с утраченным завтраком и склоняется, ожидая приказаний. — Звать? Лукина утвердительно кивает, но приподнимать подол платья не рискует. Не хочет она приносить Машеньке разочарование и ещё более грызущее чувство вины. — Добрый день, Лаура Альбертовна. — Барыня морщится от мужского голоса и молчит в ответ на приветствие. Лекарь раскладывает на столе, который давиче видел хозяйку, свои инструменты и присаживается на стул возле кровати. — Не следуете моим советам? — он протягивает руки в немом вопросе, и графиня сама показывает врачу пропитанную кровью повязку, на которую сама боялась даже смотреть. Не хотелось умирать столь глупо и безрассудно, но всё во имя любви. — Каюсь, грешна. Что случилось? — она прикусывает губу, когда лекарю приходится буквально отодрать повязку от кожи в крови. — Шов разошёлся. — Оповещает её лекарь и вновь берётся за осточертевшую иглу. — Позовите Марию. Я бы попросила вас выйти на пару минут. — Врач откладывает медицинские инструменты и, по-доброму усмехнувшись, выходит из спальни графини. Маша стоит за дверью, нервно ходя взад-вперёд. Переживает ужасно, и от волнения колотится сердце, живот крутит, а ладошки потеют. — Она зовёт вас. — Слышится позади непривычно грубоватый голос, и Третьякова, совсем не обращая на него внимания, бежит к двери. — Графиня, — в который раз за это утро она склоняет голову и опускает глаза в пол. Все ещё обижается, хоть и виду не подает. — Присядь рядом, Машенька! — просит её Лаура, напрочь позабыв об открытой ране, что может лицезреть каждый желающий. Мария робко ступает к кровати, садясь на коленки. Старается не поднимать взгляд, о чем и жалеет. Перед глазами предстает рана графини, и Мария охает, прикрывая рот руками. Немой ужас застывает на её лице от понимания, что в этом виновата именно она. Маша вскакивает с постели и пятится назад, наконец смотря в чарующие и потопляющие сапфиры. — Простите, простите меня, графиня, — Маша кусает губы от досады и хмурит брови в попытке проявить жалость. — Это я во всем виновата. Если бы не мой наиглупейший поступок, все было бы хорошо с вами. Извините! — Вновь повторяет она. — Как я могу заслужить ваше прощение? — личная зажимает пальчиками ткань сизого платья с длинными рукавами, что чуть велики, и молит взглядом о снисхождении к её жизни. — Пустое… — отзывается графиня и отмахивается от её извинений как от самого ненужного. — Мне будут зашивать рану, ты… — Лаура не успевает договорить, потому как Маша нагло её перебивает, стараясь сделать лишь лучше. — Я уйду, конечно уйду, — тараторит личная и ежесекундно разворачивается, чтобы не раздражать графиню ещё больше. — Нет, Машенька, ты не так все поняла. Я… Я хочу, чтобы ты была рядом со мной… Пожалуйста… — добавляет Лукина и нервничает в ожидании ответа. Как будто бы Машенька может ей отказать. — Вы… Вы хотите, ч-чтобы… чтобы я осталась? — Мария разворачивается в неверии и замешательстве. Поверить в это столь же трудно, сколько и в то, что графиня к ней что-то чувствует. Лаура молча кивает и отводит взгляд. Уверенность, что Мария останется с ней и не отвернется с отвращением, когда Лауре будет больно, сходит на нет с каждой минутой молчания. — Конечно, конечно я останусь. Вам почитать стихи? Или подержать вас за руку? — она снова говорит без остановки, радуясь такой перемене событий. В глазах вновь горят огоньки счастья и легкости, поэтому Лаура не может не улыбнуться. Молчит в неспособности оторвать глаза от этой невероятной, будто сошедшей со страниц книжки, что ей читала мама в детстве, принцессы. — Что-то не так? — Маша стеснительно подходит к кровати и садится на коленки, совсем как в прошлый раз. — Ты такая волшебная! — срывается с губ Лауры Альбертовны уже не первый комплимент. Машенька приподнимает брови от удивления и оголяет ряд ровненьких зубов в улыбке. — А ещё… до боли сердечной милая, когда смущаешься! — графиня несмело дотрагивается до щеки белокурой девчушки, сидящей по левую руку от неё. И тонет в этих изумрудах, что смотрят на неё, не моргая и не скрывая благодарности. Лукина ощущает теплое дыхание в паре сантимертов от своих губ и понимает, что рядом с Машенькой, со своим нежным и ранимым цветочком, она больше сдерживать себя не в силах. Стук в дверь прерывает их идиллию, и они обе разочарованно отдаляются друг от друга, стараясь скрыть пунцовые щеки. — Графиня, простите, ждать больше нельзя. — Лекарь проходит в спальню и садится по правую руку от сударыни. — Обезболивающее вам нужно? — задаёт он вопрос и спешно откладывает на простынь иглу. — Машенька — моё обезболивающее… — Лаура стыдливо протягивает руку, боясь своих стремительно меняющихся принципов. — Прочтешь мне что-нибудь? — она сжимает доверчиво протянутую девичью руку, когда игла входит в кожу. Маша не мешкает, понимая, какую боль испытывает графиня, и строки сами срываются в полёт с её манящих графиню губ.
— Я найду твой взгляд среди тысяч других, Он ведь, знаешь, ни с чем не сравнимый: От сияния глаз и до взмаха ресниц — Я нуждаюсь в тебе своим сердцем незримым. Я дойду до тебя, если нужно, пешком — Сотни миль… Если нужно — и больше. Лишь бы вновь обнимать тебя с нежным теплом, без которого день мне казался ничтожным. Я укрою тебя от бесчисленных войн, От беды и волнения тоже. В твоих добрых глазах я нашла свой покой, И, ты знаешь, весь мир снова ожил.
Маша выдыхает и смотри на Лауру, громко дыша. Задыхается от нахлынувших чувств и хочет лишь одного: чтобы этот чертов лекарь перестал причинять боль её графине, чтобы дал минутку тишины перед тем, как она признаётся. Графиня тоже молчит, лишь изредка сжимает Машину ладошку от невыносимой боли, что проявляется слезами. Мужчина зашивает рану и накладывает повязку, просит в который раз поберечь себя и покидает поместье. — Я очарована тобой, Машенька! — признается графиня и опускает глаза на руки, что теперь сцеплены в замóк. — Знаешь, ты так проникновенно читаешь, что я готова слушать тебя сутками напролёт с открытым ртом. И за что ты мне такая досталась… — Лаура мечтательно прикрывает глаза, а Маша лишь расплывается в счастливой улыбке и не может скрыть искрящегося взгляда. — Это я все никак не могу взять в толк, что такого сделала, из-за чего вы появились в моей никчемной прежде жизни. Знаете, будто вдохнули в меня желание радоваться мелочам, потерянное чересчур давно. Спасибо вам большое! — Маша тянется в объятия, ставшие столь привычными, и прикрывает глаза, вдыхая запах её волос. Он дурманит, очаровывает, заставляет забыться и признаться в своих грешных чувствах. — Видимо, мы обе друг другу помогли… — Лаура усмехается и заставляет мозг беспрерывно работать. Кажется, будто бы это самое подходящее время, которого больше не будет. И она принимает самое скоропостижное решение за всю свою жизнь. — Машенька, я… — она замолкает на пару мгновений и не знает, нужно ли это Марии. Быть может, она для неё лишь хорошая наставница, с помощью которой можно выбиться в люди. Быть может, просто душевный человек, которого прежде так не хватало. И это внезапно пришедшее осознание ворошит сердце тупым ножом, заставляет сделать то, о чем она потом будет жалеть — отложить своё признание. Из страшных и ужасных мыслей её отвлекает робкий голосок. — Лаура Альбертовна, — графиня больше не слышит ни единого звука, произнесенного крепостной. Она ждала этих слов слишком давно. И как же ей приятно вновь слышать своё имя из этих нужных уст. Кажется, она отвлекается слишком надолго, потому что Маша быстро моргает и старается скрыть слёзы. Лаура пугается и непонимающе смотрит на личную. — Да, я не подумала… простите, вам это не нужно… — шепчет Машенька и облизывает пересохшие губы, что уже подрагивают от подступающих слёз. — Я… Я куплю себе его на рынке… — Мария встает с кровати и хочет выйти из спальни, лишь бы графиня не видела её расплакавшейся из-за пустяка как маленький ребеночек. — Машенька, маленькая моя девочка, что случилось? Ты прости меня, я задумалась… — признается графиня и хлопает по теплому месту рядом, втихомолку предлагая присесть. — Что-то ты мне говорила? Чем я могу тебе помочь? Ты только скажи! — Я… — Маша опускает взгляд на руки, потому как смотреть в глаза графине просто-напросто стыдно и унизительно. — Я бы хотела попросить вас… — Третьякова громко выдыхает все переживания и набирается мужества. — Сшить мне суконное пальтишко на зиму. Я вам отдам деньги, я все отдам! — заверяет она рядом сидящую помещицу, но взглянуть на неё хоть краем глаза все же не решается. — Машенька, — Лаура выпускает смешок и прижимает белокурую голову к своей груди. Крепостная чувствует себя отвратительно и мерзко, потому как просить такое не привыкла. — Какое суконное пальто? Мы тебе сошьем шубу! Ты из кого хочешь? — Лукина только сейчас осознаёт, что наговорила. Чтобы Маша согласилась носить шубу из некогда живых зверушек? Вздор! — Нет, нет, вы что, шубы носят только состоятельные дамы, а я… — Маша замолкает и не хочет больше продолжать. Трудно ей признать, что из меха она может позволить себе только шапочку. — Вот и будешь носить у меня шубу из белки или зайца. Я ещё не решила. Сошьем тебе заодно и перчатки, и шапочку, и сапоги купим. — Продолжает графиня и уже знает, как сможет за просто так отдать все это Маше. — На день рождения тебе подарю. Он у тебя когда? — она запускает пальцы в податливые белокурые локоны и прикрывает глаза. — Через две недели, — признается Маша, на что Лаура лишь испуганно распахивает глаза, понимая, что успеть все это можно только работая сутки напролёт.
Только тебе.
— Обещаешь? — Обещаю!
Она была дьяволом. Такой, будто её лепил сам Сатана. Чёртово исчадие ада с походкой самой элегантности, с самой желанной фигурой, с характером невыносимой стервы. Она была идеальна. Она была женщиной, которую боялся каждый, и лишь робкая белокурая девушка с фисташково-коньячными глазами могла усмирить грубую натуру Лауры.
Она была ангелом. Такой, будто её лепил сам Господь Бог. С широченными белыми крыльями, что со временем перестали двигаться. Обломались о разочарования в людях и бесконечную боль, что приносил любой человек, которого она встречала. Собирала каждое утро окрашенные кровью перья, моля Бога лишь об одном — встретить человека, который если и не восстановит утраченное богатство за плечами, то хотя бы защитит от жестокости серого мира вокруг. И она встретила. Дьволицу из Ада. Глаза будто волны, бьющиеся о твердые и вымощенные природой из камня скалы. Так и люди, которых она топила лишь взглядом. Жалкие существа бились об её умение ставить на место и лишать жизни. И Лукина стала куда жёстче к остальным, повстречав блондинку. Теперь ведь нужно было рвать глотку каждому, у кого хватит духа хоть словом обидеть ангельскую натуру, которая находит в ней упоение.
Потрясающая и никем не тронутая жизнь двух противоположностей была нарушена единственным человеком, которому смогла довериться еë Маша. Лукина сразу прощупала эти безнравственные повадки, присущие Горячей. Вот только Маша совершенно не думала узнать девушку поближе. Она бездумно решила, что появился в её жизни ещё один человек, что так же трепетно и нежно будет относиться к её израненной душе. Но это оказалось не так… — Лаура, я с Машей на встречу в ресторан. Я тебе говорила пару дней назад. — Блондинка надевала полушубок, надеясь, что женщина разрешит уйти. — Я помню. — Она остановилась, осматривая Третьякову с ног до головы. Сводила её с ума эта лёгкая и невесомая девушка напротив. Такая чистая и непорочная, что она боялась поначалу к ней прикасаться. — Только будь осторожна, ангелочек мой! — она притянула блондинку в объятия, вдыхая этот до боли полюбившийся аромат. Она никогда не была ни в чем уверена. Эта же мысль накрепко засела именно такой в её голове. Не будет этого запаха больше рядом — она спустится в сам Ад, чтобы жизнь прекратила ход. Не будет Маши рядом — она устроит самую большую серию убийств в истории. Она сделает все, лишь бы это неземное существо было рядом. Было счастливо. Из размышлений её вырывает щелчок двери и покалывание где-то на левой скуле, что немного теплеет от столь необходимого поцелуя. В душе нарастает тревога, и Лаура абсолютно уверена, что ждать хорошего не стоит. Третий раз в своей жизни уверена целиком и полностью. Как дурочка.
Маша заходит в роскошный зал ресторана. Лишь единицы сидят за столами, сопроводив вкусный ужин однообразной беседой. Все до животного инстинкта скучные и примитивные, шаблонные и элементарные. И ей становится страшно. Жить в этой смертной скуке невыносимо, и, наверное, именно поэтому она двигается сейчас к возможной причине своей скоропостижной смерти. — Маша, — произносит девушка, вставая из-за стола и приветствуя подругу. Набедренная кобура чуть открывается всеобщему взору, и Мария спешит поправить длинную черную юбку с вырезом. — Добрый вечер, — слетает фраза с уст чуть смущенной Третьяковой, и она садится напротив. Подзывает официанта и никак не может понять причину, по которой ярко-голубые глаза прямо перед ней бегают по интерьеру ресторана, стараясь зацепиться хоть за малейшую деталь. Светская беседа затягивается моментально. Они обсуждают всевозможные мелочи, и былая неловкость, присущая в первые минуты встречи, почтительно покидает заведение. — Лучшие подружки? — задаёт вопрос Горячая, поднимая бокал шампанского в воздух. Держит элегантную хрустальную ножку бокала, ожидая ответных действий от блондинки. — Конечно! — срывается лишь одно слово с пухлых губ, и Маша неотрывно смотрит на Горячую. Разглядывает с неподдельным интересом глаза подруги. Они не такие, как у еë Лауры. Не такие насыщенные. Отчётливо голубые и будто покрытые серой пленкой. Она засматривается на пару секунд, но и это уже выглядит как помешательство. Так обычно тонут во внутреннем мире, но леди с болотными глазами и отливом карамели лишь старается понять, почему тревожность растет где-то в груди. — Я отойду на несколько минут. — Утверждает она и удаляется в дамскую комнату.
Лаура не может усидеть на месте уже который десяток минут. Нервно кусает губы, потому что не может унять нервозность, отнюдь ей не присущую. Теребит кольцо на безымянном пальце, потому что предчувствие никогда не подводит. Проходит ещё минута, и за спиной появляются мощные чёрные крылья. Огромные и будто сошедшие с энциклопедии перья колышутся, но шатенка не стоит на ветру. А это значит лишь одно — с еë единственным ангелочком что-то случилось. Она контролирует движения источника силы и уходит в гардеробную. Нужно лишь поторопиться и помолиться, но в Бога она не верит. Хотя нет, сейчас она только его и признает. Потому что лишь он мог послать ей своего верного помощника в лице невероятной блондинки. Только вот на её долю выпало немало страданий. Лауре иногда и вправду кажется, что Маша вовсе не с этой галактики. Какая-то неприсущая никому невинность, детский восторг при виде, казалось бы, обычных вещей, и улыбка. Ох, от одного этого действия, что совершала Маша, мир Лауры будто расцветал. Она помнит, как девушка впервые ей улыбнулась унылым осенним вечером. Мир из бесконечной серой и угрюмой массы превратился в райский уголок, сплетенный из счастья. Таких не было даже в самых изощренных местах Ада. Она улыбнулась в ответ, и душа вновь задышала, а сердце забилось словно было ради чего жить. А ведь и было. И она жила ради этого светящегося изнутри ангела. И Лаура до сих пор не могла отгадать главную загадку своей Маши. Как ей удаётся оставаться столь не озлобленной на мир вокруг, раз за разом причиняющий ей тонны боли? Ответ был прост: она видела красоту повсюду. Каждый сантиметр убогого, на взгляд Лауры, мира она видела иначе. И Лукина лишь восхищенно поднимала брови, поражаясь тому, чем заслужила эту богиню рядом.
Лукина спешит с невменяемой скоростью к злополочному ресторану, пока крылья так и норовят вырваться из-под ткани пиджака. Она, взяв все чувства под контроль, открывает дверь. Никто не слышит, и она облегченно выдыхает, но рано. В ресторане никого, только чуть уловимые голоса в дальнем зале, куда она сейчас и спешит. — Где твоя драгоценная Лаура? — слышит Лукина обрывок фразы. Слова принадлежат Горячей. — Она защитит меня. Всегда защищала! — противостоит ей блондинка, но голос предательски выдает весь страх. Она не уверена, а зря. — Святая наивность! — Лаура буквально чувствует, как змеиная улыбка отображается на лице у подруги Маши. — Нет! Это лишь вера в добро и любовь! — кричит она, подбегая к своей Маше, которую колотит от мучительного ожидания смерти. Она закрывает её собой, а крылья все же выбираются наружу. Моментально окружают их в кокон, а несколько пуль пронзительно впиваются в столь сокровенную часть для Лауры. Она терпит адскую боль лишь пару секунд, стрельба прекращается, и шатенка поворачивает голову, смотря на туман, где стояла совсем недавно Горячая. — Маша, — на полутонах до Третьяковой доносится голос еë Лауры. Она открывает выразительные глаза, лежа уже на полу. Тревога сразу накрывает, и Маша вцепляется в руку шатенки мертвой хватки. — Её нет, она ушла, оставляя за собой лишь сизую дымку. — Спешит успокоить её Лаура. И только в этот момент Третьякова оглядывается. Она в коконе крыльев, что сейчас опалены кровью. Кровью Лауры. — Боже, Лаура, ты… Ты в порядке? — она моментально вскакивает, разворачиваясь лицом к любимому дьяволу. — Машенька, а если бы я не успела? — Лаура беспардонно игнорирует вопрос, прижимая к себе любимого ангела. — Спасибо тебе, я очень-очень сильно тебя люблю! — Маша теснее прижимается к Лауре, стараясь как можно ближе оказаться сейчас к ней. Она вдыхает этот аромат, смешанный с запахом крови и гари перьев, но Лукина пахнет все так же уютно и успокаивающе для Маши. — Я тебя ещё сильнее, мой ангелок! Обещай, что будешь осторожна! — требует Лаура, поглаживая белоснежные кудри Третьяковой. — Обещаю… — шепчет Маша, а за её спиной едва виднеются первые белые пëрышки. — И буду верить только тебе…