Комплексный анализ текста
На примере отрывка из произведения В.Г.Распутина делается комплексный анализ текста. Можно использовать при подготовке учащихся к ОГЭ по руссклму языку
Содержимое разработки
Комплексный анализ текста.
(1)Учился я хорошо, с французским же у меня не ладилось из-за произношения.
(2) Я легко запоминал слова, но произношение с головой выдавало моё ангарское происхождение, и Лидия Михайловна, учительница французского, бессильно морщилась и закрывала глаза.
(4)Так начались для меня мучительные дни. (5) Я покрывался потом, краснел и задыхался, а Лидия Михайловна без передышки заставляла меня мозолить мой бедный язык, чтобы добиться каких-то результатов. (6) Постепенно я стал довольно сносно выговаривать французские слова, и они уже не обрывались у моих ног тяжёлыми булыжниками, а, позванивая, пытались куда-то лететь.
(7) Наверное, уже можно было прекратить эти занятия на дому, но я не решался сказать об этом Лидии Михайловне, а она, видимо, не считала нашу программу выполненной. (8) И я продолжал тянуть свою французскую лямку. (9) Впрочем, лямку ли? (10) Как-то невольно и незаметно я почувствовал вкус к языку и в свободные минуты без всякого принуждения лез в словарик, заглядывая в дальние тексты учебника. (11) Наказание превращалось в удовольствие.
Задания А1-А7 выполните на основе анализа содержания прочитанного текста. К каждому заданию А1-А3 даны 4 варианта ответа, из которых только один правильный. Номера выбранных ответов на задания А1-А7 обведите кружком.
А 1 . В каком предложении содержится информация, необходимая для обоснования ответа на вопрос: «Почему наказание для рассказчика превратилось в удовольствие?»
А2. Укажите, в каком значении употребляется в тексте слово « легко» (предложение 2).
А4. Укажите ошибочное суждение:
А5 . Укажите слово с чередующейся гласной в корне:
А6. В каком слове правописание приставки зависит от первой согласной корня:
Задания В1-В9 выполняйте на основе прочитанного текста. Ответы на задания В1-В9 записывайте словами или цифрами.
В1. Замените разговорное слово «сносно» в предложении 6 стилистически нейтральным синонимом. Напишите это слово.
В3. Выпишите грамматическую основу предложения 10.
Наверное,(1) уже можно было прекратить эти занятия на дому, (2) но я не решался сказать об этом Лидии Михайловне, (3) а она, (4) видимо, (5) не считала нашу программу выполненной.
Ответ запишите цифрой.
В7. В приведённом ниже предложении из прочитанного текста пронумерованы все запятые. Выпишите цифры (цифру), обозначающие запятые между частями сложного предложения, связанными сочинительной связью.
Постепенно я стал довольно сносно выговаривать французские слова, (1) и они уже не обрывались у моих ног тяжёлыми булыжниками, (2) а, (3) позванивая, (4) пытались куда-то лететь.
книжный, художественной литературы.
воздействие на чувства и мысли читателя.
образность и эмоциональность.
Раскройте смысл высказывания М.Н.Кожиной «Читатель проникает в мир образов художественного произведения через его речевую ткань».
Обдумывая ответ на вопрос, прочитайте ещё раз текст В.Распутина.
Приведите два примера из текста, иллюстрирующие разные функции языковых средств.
Приводя примеры, указывайте номера нужных предложений или применяйте цитирование.
Вы можете писать работу в научном или публицистическом стиле, раскрывая тему только на лингвистическом материале и/или в общекультурном плане.
Объём сочинения должен составлять не менее 50 слов.
РУССКИЙ РЕБЯТ. ХЕЛП.
Учился я хорошо с францу..ским же у меня (не) ладилось (из) за
произн..шения. Я ле..ко запом..нал слова но произн..шение с головой выд..вало моё
ангарское происх..ждение и Лидия Михайловна учительница францу..ского бес..ильно
морщилась и закрывала глаза.
Нет пр..дется с тобой зан..мат..ся отдельно сказала она.
Так нач..лись для меня мучительные дни. Я покрывался потом краснел и
задыхался а Лидия Михайловна (без) передышки заст..вляла меня м..золить бедный
мой язык. Постепен..о я стал довольно снос..но выговаривать францу..ские слова и они
уже (не) обрывались у моих ног тяж..лыми булыжниками а позв..нивая пытались куда-
то лететь
Наверное уже можно было пр..кратить эти занятия на дому но я (не) решался
сказать об этом Лиди.. Михайловн.. а она видимо (не) сч..тала нашу програм..у
выполнен..ой. И я продолжал т..нуть свою францу..скую лямку. Впрочем лямку ли?
Как (то) (не) вольно и (не) заметно я почу..ствовал вкус к языку и в свободные
минуты без всякого пр..нуждения лез в словарик загляд..вая в дальние тексты
учебника. Наказание пр..вращалось в уд..вольствие.
( )
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ЗАДАНИЯ.
1. Вспомните название и автора произведения, из которого взят отрывок.
2. Основная мысль текста.
3. Стиль текста (докажите своё мнение).
4. Тип текста (докажите своё мнение).
5. Перепишите, расставьте недостающие знаки препинания, вставьте, где нужно,
пропущенные буквы.
6. Произведите фонетический разбор слова легко.
7. Найдите в тексте 2-3 примера многозначных слова. В каких значениях они
употреблены?
8. Произведите морфологический разбор слова (в) удовольствие.
Учился я хорошо с французским же у меня
Анастасии Прокопьевне Копыловой
Странно: почему мы, так же как и перед родителями, всякий раз чувствуем свою вину перед учителями? И не за то вовсе, что было в школе, – нет, а за то, что сталось с нами после. Я пошел в пятый класс в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал: у нас в деревне была только начальная школа, поэтому, чтобы учиться дальше, мне пришлось снаряжаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю раньше туда съездила мать, уговорилась со своей знакомой, что я буду квартировать у нее, а в последний день августа дядя Ваня, шофер единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, где мне предстояло жить, помог занести в дом узел с постелью, ободряюще похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.
Голод в тот год еще не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, когда пришлось особенно туго, я глотал сам и заставлял глотать сестренку глазки проросшей картошки и зерна овса и ржи, чтобы развести посадки в животе, – тогда не придется все время думать о еде. Все лето мы старательно поливали свои семена чистой ангарской водичкой, но урожая почему-то не дождались, или он был настолько мал, что мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, что затея эта не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь еще пригодится, а мы по неопытности что-то там делали неверно.
Трудно сказать, как решилась мать отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили совсем плохо, и она, видно, рассудила, что хуже уже не будет – некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал все книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, больше того добавляя от себя. Но особенно в меня верили, когда дело касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы выигрышей приходили часто, и тогда облигации несли ко мне. Считалось, что у меня счастливый глаз. Выигрыши и правда случались, чаще всего мелкие, но колхозник в те годы рад был любой копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от нее невольно перепадала и мне. Меня выделяли из деревенской ребятни, даже подкармливали; однажды дядя Илья, в общем-то скупой, прижимистый старик, выиграв четыреста рублей, сгоряча нагреб мне ведро картошки – под весну это было немалое богатство.
И все потому же, что я разбирался в номерах облигаций, матери говорили:
– Башковитый у тебя парень растет… Ты это… давай учи его. Грамота зря не пропадет.
И мать, наперекор всем несчастьям, собрала меня, хотя до того никто из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал как следует, что мне предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика, на новом месте.
Учился я и тут хорошо. Что мне оставалось? Затем я сюда и приехал, другого дела у меня здесь не было, а относиться спустя рукава к тому, что на меня возлагалось, я тогда еще не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным хоть один урок, поэтому по всем предметам, кроме французского, у меня держались пятерки.
С французским у меня не ладилось из-за произношения. Я легко запоминал слова и обороты, быстро переводил, прекрасно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало все мое ангарское происхождение, вплоть до последнего колена, где никто сроду не выговаривал иностранных слов, если вообще подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими лающими очередями. Лидия Михайловна, учительница французского, слушая меня, бессильно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова она показывала, как произносятся носовые, сочетания гласных, просила повторить – я терялся, язык у меня во рту деревенел и не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, когда я приходил из школы. Там я невольно отвлекался, все время вынужден был что-то делать, там меня тормошили ребята, вместе с ними – хочешь не хочешь – приходилось двигаться, играть, а на уроках – работать. Но едва я оставался один, сразу наваливалась тоска – тоска по дому, по деревне. Никогда раньше даже на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был готов к тому, чтобы жить среди чужих людей. Так мне было плохо, так горько и постыло – хуже всякой болезни. Хотелось только одного, мечталось об одном – домой и домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая в конце сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но, когда она стала уезжать, не выдержал и с ревом погнался за машиной. Мать махала мне рукой из кузова, чтобы я отстал, не позорил себя и ее, – я ничего не понимал. Тогда она решилась и остановила машину.
– Собирайся, – потребовала она, когда я подошел. – Хватит, отучился, поедем домой.
Я опомнился и убежал.
Но похудел я не только из-за тоски по дому. К тому же еще я постоянно недоедал. Осенью, пока дядя Ваня возил на своей полуторке хлеб в заготзерно, стоявшее неподалеку от райцентра, еду мне присылали довольно часто, примерно раз в неделю. Но вся беда в том, что мне ее не хватало. Ничего там не было, кроме хлеба и картошки, изредка мать набивала в баночку творогу, который у кого-то под что-то брала: корову она не держала. Привезут – кажется, много, хватишься через два дня – пусто. Я очень скоро стал замечать, что добрая половина моего хлеба куда-то самым таинственным образом исчезает. Проверил – так и есть: был – нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал – тетя Надя ли, крикливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, кто-то из ее старших девчонок или младший, Федька, – я не знал, я боялся даже думать об этом, не то что следить. Обидно было только, что мать ради меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно все равно идет мимо. Но я заставил себя смириться и с этим. Легче матери не станет, если она услышит правду.
Голод здесь совсем не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, можно было что-то перехватить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут для меня все вокруг было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой весь день и поймал трех маленьких, с чайную ложку, пескариков – от такой рыбалки тоже не раздобреешь. Больше не ходил – что зря время переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, что почем продают, давился слюной и шел ни с чем обратно. На плите у тети Нади стоял горячий чайник; пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром опять в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, когда к воротам подъезжала полуторка и в дверь стучал дядя Ваня. Наголодавшись и зная, что харч мой все равно долго не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези в животе, а затем, через день или два, снова подсаживал зубы на полку.
Однажды, еще в сентябре, Федька спросил у меня:
– Ты в «чику» играть не боишься?
– В какую «чику»? – не понял я.
– Игра такая. На деньги. Если деньги есть, пойдем сыграем.
– И у меня нету. Пойдем так, хоть посмотрим. Увидишь, как здорово.
Федька повел меня за огороды. Мы прошли по краю продолговатого, грядой, холма, сплошь заросшего крапивой, уже черной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, через старую свалку и в низинке, на чистой и ровной небольшой поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насторожились. Все они были примерно тех же лет, что и я, кроме одного – рослого и крепкого, заметного своей силой и властью парня с длинной рыжей челкой. Я вспомнил: он ходил в седьмой класс.
Уроки французского
Анастасии Прокопьевне Копыловой[1]
Странно: почему мы так же, как и перед родителями, всякий раз чувствуем свою вину перед учителями? И не за то вовсе, что было в школе, — нет, а за то, что сталось с нами после.
Я пошел в пятый класс в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал: у нас в деревне была только начальная школа, поэтому, чтобы учиться дальше, мне пришлось снаряжаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю раньше туда съездила мать, уговорилась со своей знакомой, что я буду квартировать у нее, а в последний день августа дядя Ваня, шофер единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, где мне предстояло жить, помог занести в дом узел с постелью, ободряюще похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.
Голод в тот год еще не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, когда пришлось особенно туго, я глотал сам и заставлял глотать сестренку глазки проросшей картошки и зерна овса и ржи, чтобы развести посадки в животе, — тогда не придется все время думать о еде. Все лето мы старательно поливали свои семена чистой ангарской водичкой, но урожая почему-то не дождались или он был настолько мал, что мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, что затея эта не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь еще пригодится, а мы по неопытности что-то там делали неверно.
Трудно сказать, как решилась мать отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили совсем плохо, и она, видно, рассудила, что хуже уже не будет — некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал все книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, больше того добавляя от себя. Но особенно в меня верили, когда дело касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы выигрышей приходили часто, и тогда облигации несли ко мне. Считалось, что у меня счастливый глаз. Выигрыши и правда случались, чаще всего мелкие, но колхозник в те годы рад был любой копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от нее невольно перепадала и мне. Меня выделяли из деревенской ребятни, даже подкармливали; однажды дядя Илья, в общем-то скупой, прижимистый старик, выиграв четыреста рублей, сгоряча нагреб мне ведро картошки — под весну это было немалое богатство.
И все потому же, что я разбирался в номерах облигаций, матери говорили:
— Башковитый у тебя парень растет. Ты это… давай учи его. Грамота зря не пропадет.
И мать, наперекор всем несчастьям, собрала меня, хотя до того никто из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал, как следует, что мне предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика, на новом месте.
Учился я и тут хорошо. Что мне оставалось? — затем я сюда и приехал, другого дела у меня здесь не было, а относиться спустя рукава к тому, что на меня возлагалось, я тогда еще не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным хоть один урок, поэтому по всем предметам, кроме французского, у меня держались пятерки.
С французским у меня не ладилось из-за произношения. Я легко запоминал слова и обороты, быстро переводил, прекрасно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало все мое ангарское происхождение вплоть до последнего колена, где никто сроду не выговаривал иностранных слов, если вообще подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими лающими очередями. Лидия Михайловна, учительница французского, слушая меня, бессильно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова она показывала, как произносятся носовые, сочетания гласных, просила повторить — я терялся, язык у меня во рту деревенел и не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, когда я приходил из школы. Там я невольно отвлекался, все время вынужден был что-то делать, там меня тормошили ребята, вместе с ними — хочешь не хочешь приходилось двигаться, играть, а на уроках — работать. Но едва я оставался один, сразу наваливалась тоска — тоска по дому, по деревне. Никогда раньше даже на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был готов к тому, чтобы жить среди чужих людей. Так мне было плохо, так горько и постыло! — хуже всякой болезни. Хотелось только одного, мечталось об одном — домой и домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая в конце сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но, когда она стала уезжать, не выдержал и с ревом погнался за машиной. Мать махала мне рукой из кузова, чтобы я отстал, не позорил себя и ее, я ничего не понимал. Тогда она решилась и остановила машину.
— Собирайся, — потребовала она, когда я подошел. Хватит, отучился, поедем домой.
Я опомнился и убежал.
Но похудел я не только из-за тоски по дому. К тому же еще я постоянно недоедал. Осенью, пока дядя Ваня возил на своей полуторке хлеб в Заготзерно, стоявшее неподалеку от райцентра, еду мне присылали довольно часто, примерно раз в неделю. Но вся беда в том, что мне ее не хватало. Ничего там не было, кроме хлеба и картошки, изредка мать набивала в баночку творогу, который у кого-то под что-то брала: корову она не держала. Привезут кажется много, хватишься через два дня — пусто. Я очень скоро стал замечать, что добрая половина моего хлеба куда-то самым таинственным образом исчезает. Проверил — так и есть: был нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал — тетя Надя ли, крикливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, кто-то из ее старших девчонок или младший, Федька, — я не знал, я боялся даже думать об этом, не то что следить. Обидно было только, что мать ради меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно все равно идет мимо. Но я заставил себя смириться и с этим. Легче матери не станет, если она услышит правду.
Голод здесь совсем не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, можно было что-то перехватить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут для меня все вокруг было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой весь день и поймал трех маленьких, с чайную ложку, пескариков — от такой рыбалки тоже не раздобреешь. Больше не ходил — что зря время переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, что почем продают, давился слюной и шел ни с чем обратно. На плите у тети Нади стоял горячий чайник; пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром опять в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, когда к воротам подъезжала полуторка и в дверь стучал дядя Ваня. Наголодавшись и зная, что харч мой все равно долго не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези и животе, а затем, через день или два, снова подсаживал зубы на полку.
Однажды, еще в сентябре, Федька спросил у меня:
— Ты в «чику» играть не боишься?
— В какую «чику»? — не понял я.
— Игра такая. На деньги. Если деньги есть, пойдем сыграем.
— И у меня нету. Пойдем так, хоть посмотрим. Увидишь, как здорово.
Федька повел меня за огороды. Мы прошли по краю продолговатого, грядой, холма, сплошь заросшего крапивой, уже черной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, через старую свалку и в низинке, на чистой и ровной небольшой поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насторожились. Все они были примерно тех же лет, что и я, кроме одного — рослого и крепкого, заметного своей силой и властью, парня с длинной рыжей челкой. Я вспомнил: он ходил в седьмой класс.
Татьяна, в интернете в www.Litra.ru открой «Уроки французского» Распутина, найди страничку занятий с учительницей и сверь свой отрывок с готовым текстом.
Ошибок у тебя нет, скорее всего, ты списала с книги слово в слово.
Учился я хорошо. С французским языком же у меня не ладилось из-за произношения. Я лично запоминал слова, но произношение выдавало мое ангарское происхождение. Лидия Михайловна (учительница французского) бессильно морщилась и закрывала глаза.
Так начались для меня мучительные дни. Я покрывался потом, краснел и задыхался, а Лидия Михайловна без передышки заставляла меня мозолить бедный мой язык. Постепенно я стал довольно сносно выговаривать французские слова, они уже не обрывались у моих ног тяжелыми булыжниками, а, позванивая, пытались куда-то лететь.
Наверное, уже можно было прекратить эти занятия на дому, однако я не решался сказать об этом Лидии Михайловне, а она, по-видимому, не считала нашу программу выполненной. И я продолжал тянуть свою французскую лямку. Впрочем, лямку ли? Как-то невольно и незаметно, но я почувствовал вкус к языку, и в свободные минуты без всякого принуждения лез в словарик, заглядывая в дальние тексты учебника. Наказание превращалось в удовольствие.
3. Я бы не стал делать абзац перед словами учителя, лучше его начать после них, со слова «Так».
