«А можно его вернуть? Нет. Тогда зачем все?»
Не стал выкладывать этот текст в день юбилея А.Д.Сахарова – вовсе он не юбилейный. Но сегодня, пожалуй, уже можно. Это из моей книги «Зачем приходил Горбачев» (М.,«ПИК.1992). В книге кроме моего текста несколько бесед с людьми в то время видными, значимыми. В том числе с Еленой Георгиевной Боннэр.
Надо сказать, что в те годы обстоятельства смерти А.Д. многим казались странными. Должно быть, поэтому в ходе беседы я задал Елене Георгиевне прямой вопрос: «Сахарова убили?». Здесь ее ответ и некоторые извлечения из дальнейшей беседы:
«А я не знаю… А можно его вернуть? Нет. Тогда зачем все? Ты понял мое отношение к этому? Оно может показаться кому-нибудь равнодушием к его судьбе, но это – не то… Мы никогда не знали, что против нас готовилось.
…Первая моя глазная операция была здесь до того, как я стала женой Андрея. Мне делал ее Михаил Михайлович Краснов – крупный окулист, и очень хорошо сделал. Я болела еще со времени службы в армии. У меня ведь была контузия. И тогда мне угрожала полная слепота – девчонке в 22 года. И как-то все окулисты СССР вокруг, включая Филатова, очень вокруг меня танцевали. Ну, жалко очень, 22 года, прошла войну, и вот на тебе! И я была пациентом старого Краснова, а потом его сына. Как-то, уже после того как я стала женой Сахарова, я снова легла в глазную больницу. Там работала моя однокурсница, которая очень меня боялась, но все-таки она хорошая женщина и поддерживала со мной отношения… И я ведь ушла из советской больницы, потому что она вызвала меня во двор и сказала: «Я не знаю, кто и что с тобой будет делать. Уходи отсюда любым способом. Это меня просила передать тебе заведующая отделением…» На следующий день была суббота, и я выписалась…
…Та сердечная болезнь, которая была у Андрея, она такова, что он мог и, скорее всего, должен был умереть очень рано. Это болезнь, которая обычно догоняет людей где-то в возрасте до 40 лет. И у Андрея Дмитриевича, совсем не в связи с голодовками, как любят говорить наши академики, было два периода ухудшения состояния сердца за те 20 лет, что я была с ним. Одно было в 70-м году, когда он почти двигаться не мог. И в 75-м. Эта болезнь не диагностируется при жизни, и считали, что тогда, может быть, был инфаркт, и так писалось, что был инфаркт миокарда. Но при вскрытии выяснилось, что у него не было инфарктов. А к моменту, когда он умер, никакого ухудшения состояния здоровья не было. Это я знаю совершенно точно. Вот и все.»
Вот и всё, скажу и я сегодня, спустя тридцать лет, зная, что происходило и происходит в стране все эти годы.
Зачем приходил Горбачев
В дни, когда большинство моих друзей громким славословием отмечают девяностолетие последнего советского генсека Михаила Горбачева, мне, человеку весьма немолодому, немногим моложе нынешнего юбиляра, вовсе не приходится сильно напрягать память, чтобы увидеть, что большинство этих славословий – абсолютная мифология. Мне это тем более нетрудно увидеть, поскольку вскоре после крушения СССР я опубликовал книгу «Зачем приходил Горбачев» (М.: «Пик», 1992). В американском издании книга называлась даже точнее: «Russia’s Secret Rulers» («Тайные власти России»).
Пожалуй, вот две цитаты – одна из начала книги, другой книга заканчивается. Они дают вполне определенное представление о том, как понималось и происходящее в стране, и к тому моменту уже происшедшее, и возможное будущее – как всё это понималось некоторыми внимательными наблюдателями, с мнением которых я был совершенно солидарен.
Итак, в начале книги:
«У нас недооценивают сейчас роль структур тайной власти», — считает пятидесятилетний Александр Кабаков, один из самых популярных русских писателей последнего времени. «Явная власть может сдаваться, может не сдаваться, может бороться, ее видно… Но есть тайная власть, которая не сдается, потому что никто на нее не может выйти напрямую, назвать – она тайная», — так говорит Александр Кабаков.
Тонко почувствовав широко распространенное общественное мнение, он написал фантастическую повесть о будущем «Невозвращенец» — яркую антиутопию, — где предсказывает, что, вопреки стремлениям демократических политиков, именно структуры тайной власти, скорее всего структуры бывшего КГБ, приведут страну в состояние хаоса и анархии, с тем чтобы в конце концов установить диктатуру еще более жесткую, чем даже та, что существовала при Сталине».
Вообще-то основной корпус книги состоял из довольно пространных бесед с активными деятелями того времени, людьми весьма осведомленными – с Гавриилом Поповым, мэром Москвы, с Эдуардом Шеварднадзе, бывшим министром иностранных дел и членом Политбюро ЦК КПСС, с Олегом Калугиным, генералом КГБ в отставке, с Константином Майданюком, старшим следователем по особо важным делам, расследовавшим коррупционные «узбекское» и «краснодарское» дела, и, наконец, с вдовой академика Сахарова Еленой Боннэр. И вот после этих бесед к какому выводу я, автор, пришел, заканчивая книгу (напоминаю, идет год 1992):
«Все! Перестройка успешно завершилась. Все цели, ради которых властные структуры начала восьмидесятых годов решились на реформы, — теперь достигнуты. Какой же режим в ближайшем будущем установят в России (и на Украине, в Узбекистане, в Молдове) те силы, которые сохранили в своих руках основные структуры государственной власти, сохранили монополию распоряжаться экономикой и контроль над социальными процессами? Судите сами. Можно было бы сказать, что это будет фашизм или что-то, похожее на фашизм… Но в истории рискованно давать названия, оперируя опытом прошлого. Если и фашизм, то «нашенский», российский, еще не виданный в истории человечества, еще не названный…
«Человеческий фактор» — это мы с вами. Мы и будем фашистами. Мы и будем до последнего дыхания противостоять фашизму».
Вы спросите: а при чем тут Горбачев? Вот именно. Речь идет о судьбе России, о ее прошлом, настоящем и будущем. Напомню еще, пожалуй, что во время, когда «приходил» Горбачев (как, впрочем, и сегодня) один телефонный звонок из Кремля (или со Старой площади – не знаю, где там был кабинет генсека) мог решить и судьбу человека, и вообще ЛЮБОЕ дело. Позвонил в Горький – и, пожалуйста, академик Сахаров на свободе. А вот за две недели до того НЕ позвонил (не знаю, куда там надо было позвонить) и в чистопольской тюрьме погиб многолетний зэк, писатель Анатолий Марченко. Многие судьбы были в руках генсека. Да что там, судьба страны была в его руках.
Не берусь подсчитывать все плюсы и минусы, все за и против в деятельности этого, в какое-то время одного из самых могущественных людей на планете. Некоторые считают, что Горбачева следовало бы судить, и тогда по справедливости (или по закону, которого у нас нет) были бы оценены все преступления бывшего генсека и всё, что смягчает его вину. Может быть, такой внимательный суд истории когда–то и состоится. Сегодня же, когда я взял в руки старую книгу и оглянулся вокруг, мне совсем не хочется поздравлять этого человека, ни с чем. Да и не с чем поздравлять.
Главная
Отозвать иск о ликвидации общества «Мемориал» как необоснованный, непропорциональный и несовместимый со свободой ассоциаций и дать распоряжение об отзыве аналогичного иска в отношении Правозащитного центра «Мемориал» – к этому призвала Генерального прокурора РФ Московская Хельсинкская группа.
10 ноября в ходе прений по делу лидеров ингушской оппозиции выступали их адвокаты и общественные защитники.
«ОВД-Инфо» и МХГ обратились к ООН и Всемирной организации здравоохранения с призывом принять новые санитарные требования для проведения митингов в условиях пандемии COVID-19.
45 лет назад была создана Украинская Хельсинкская группа, первая в УССР легальная правозащитная организация, которая открыто боролась с нарушениями прав человека. Мы поздравляем наших украинских коллег с этой знаменательной датой. За Вашу и Нашу свободу!
Хорошевский районный суд Москвы оштрафовал члена Московской Хельсинкской группы Льва Пономарева на 10 тысяч рублей по протоколу о нарушении порядка деятельности СМИ-«иностранного агента» (ч. 1 ст. 19.34.1 КоАП).
Московская Хельсинкская группа поздравляет Дмитрия Муратова с юбилеем.
29 октября в Норвегии состоялось вручение премии свободы имени академика Сахарова. Премия была присуждена Норвежским Хельсинкским комитетом карельскому историку, исследователю сталинских репрессий Юрию Дмитриеву. Премию за Дмитриева, который сейчас находится в СИЗО в Петрозаводске, получила журналист и соратница историка Анна Яровая.
27 октября, в преддверии Дня политзаключенного, в Москве прошел круглый стол «Политические заключенные в России в 2021 году: практики репрессий, методы защиты, международная солидарность».
Тверской суд Москвы признал законным решение Общественной палаты отклонить кандидатуры правозащитников Зои Световой и Евгения Еникеева на места в Общественную наблюдательную комиссию Москвы. Об этом рассказала юрист Ирина Сергеева.
Первый из них пройдет 2 ноября. Калужская правозащитница, лауреат премии МХГ Татьяна Котляр расскажет о правах мигрантов и институте регистрации по месту жительства.
Центральный районный суд Сочи освободил президента Южного правозащитного центра, эксперта МХГ Семёна Симонова от обязательных работ, которые ему назначили за неуплату штрафа по закону об НКО-«иностранных агентах». Суд освободил правозащитника от наказания в связи с истечением срока давности.
Правозащитные НКО, врачи-психиатры и члены СПЧ запустили петицию с требованием обеспечить медпомощью наркозависимых заключенных. Обращение адресовано Минюсту, Минздраву, МВД, ФСИН и омбудсмену РФ. В Минюсте готовы рассмотреть предложения по изменению законодательства, направленного на оказание медпомощи заключенным с абстинентным синдромом.
Совет Московской Хельсинкской группы призывает к важным и срочным мерам, направленным на независимый внешний контроль за закрытыми системами, поощряющими и игнорирующими практику пыток.
Лауреатами Нобелевской премии мира стали главный редактор «Новой газеты» Дмитрий Муратов и филиппинская журналистка Мария Ресса за «усилия по защите свободы выражения мнений, которая является предпосылкой демократии и установления прочного мира». Мы поздравляем Дмитрия Муратова и «Новую газету»!
Это была предпоследняя зарегистрированная правозащитная организация в стране. Председатель БХК Олег Гулак назвал решение ожидаемым, но отметил, что правозащитная работа не прекратится.
За последние дни российские власти применили репрессивные меры в отношении трех правозащитников и их организаций, заявила международная правозащитная организация Human Rights Watch. В одном случае эти произвольные драконовские санкции бюрократического характера были связаны с применением закона о «нежелательных иностранных организациях».
Совет Московской Хельсинкской группы призвал Минюст Беларуси немедленно отозвать предъявленный иск о ликвидации Белорусского Хельсинкского комитета. МХГ выражает солидарность коллегам из Беларуси. Мы уверены, что никакие репрессии не смогут сломить их веру в справедливость и готовность продолжить усилия в защиту прав человека.
По сообщениям СМИ
Правозащитное сообщество ведет кампанию против законопроекта Минюста о расширении списка причин для введения в колониях «режима особых условий».
Генпрокуратура требует уничтожить «Мемориал». «Новая газета» публикует выдержки из искового заявления.
Правозащитники из санкт-петербургской НКО «Гражданский контроль» подсчитали, сколько денег могут получить заключенные за ненадлежащие условия содержания за решеткой. Средняя компенсация по таким искам составляет около 27 тыс. руб. Присуждаемые суммы получаются в десятки раз меньше тех, что назначает ЕСПЧ, они сильно занижены и по сравнению с выплатами, предусмотренными в российских законах.
Правозащитный проект «ОВД-Инфо» и МХГ обратились к ООН и Всемирной организации здравоохранения с просьбой принять общемировые требования для проведения публичных мероприятий в условиях пандемии. Это поможет сохранить свободу собраний в мире и предотвратить новые случаи политического преследования, скрытого под маской заботы о здоровье граждан.
Подчинение МВД в 2016 году Федеральной миграционной службы привело к неверной трансформации миграционной политики, говорится в докладе правозащитной организации «Гражданское содействие». Она рассматривается преимущественно как борьба с нелегалами, другие проблемы решаются политическими установками сверху – например, по коронавирусному кризису с гастарбайтерами.
Адвокаты и правозащитники не поддерживают намерение Минюста расширить список причин для объявления в колониях и СИЗО «режима особых условий». Они отмечают, что данная инициатива ограничит обвиняемых и осужденных среди прочего в переписке и встречах с адвокатами, и это нарушит их конституционное право.
Правозащитники из СПЧ проведут проверку учреждений ФСИН сразу в нескольких регионах страны — на предмет условий содержания и фактов избиений, рассказала член Совета по правам человека, член ОНК Москвы, лауреат премии МХГ, журналист Ева Меркачева.
Руководству Главного управления МВД РФ по вопросам миграции направлен пакет предложений по итогам дискуссии на круглом столе «Как преодолеть неизбежность фиктивной регистрации, которой вынуждены пользоваться и иностранцы, и россияне».
30 октября в России отмечается День памяти жертв политических репрессий. Эксперты о том, насколько актуальной является память о временах коммунистического террора в современной России.
Под двери офиса фонда «В защиту прав заключенных», который возглавляет член Московской Хельсинкской группы Лев Пономарев, подложили мертвую черную кошку.
30 октября 1974 году в пермских, мордовских лагерях и во Владимирской тюрьме началась массовая однодневная голодовка, в которой приняли участие насколько тысяч заключенных. С тех пор этот день стал Днем политического заключенного. Это придумал заключенный исправительно-трудовой колонии № 19 Дубравлага астрофизик, позднее член МХГ Кронид Любарский.
Министерство юстиции опубликовало на портале нормативных правовых актов законопроект, который значительно ограничивает права заключенных во время эпидемий или беспорядков в колониях. Правозащитники раскритиковали предложения Минюста и предположили, что поправки связаны с боязнью новых бунтов.
Региональные ОНК захватили люди, способные говорить: «В тюрьмах бьют, но не так уж и сильно».
Поддержать МХГ
На протяжении десятилетий члены, сотрудники и волонтеры МХГ продолжают каждодневную работу по защите прав человека, формированию и сохранению правовой культуры в нашей стране. Мы убеждены, что Россия будет демократическим государством, где соблюдаются законы, где человек, его права и достоинство являются высшей ценностью.
45-летняя история МХГ доказывает, что даже небольшая группа людей, убежденно и последовательно отстаивающих идеалы свободы и прав человека, в состоянии изменить окружающую действительность.
Коридор свободы с каждым годом сужается, государство стремится сократить возможности независимых НКО, а в особенности – правозащитных. Ваша поддержка поможет нам и дальше оставаться на страже прав. Сделайте свой вклад в независимость правозащитного движения в России, поддержите МХГ.
«Последний диссидент»
Дочерям Соне и Кате
Итак… социальную роль диссидента в тоталитарном государстве (а такая роль безусловно существует) я принял на себя в начале февраля 1987 года, когда, отсидев чуть меньше двух лет из срока положенного мне по приговору суда (6 лет лагеря и 5 лет последующей ссылки), я вместе с большой группой политзеков вышел по горбачевской «помиловке» из лагеря п/я 389/36 в поселке Кучино Чусовского района Пермской области, теперь чаще поминаемого как «Пермь-36»…
1.Начальные обстоятельства
Остановлюсь на некоторых обстоятельствах, предшествовавших аресту (19 марта 1985 года) и, в частности, на двух недоразумениях, связанных с арестом и, видимо, давно возникших, но проявивших себя позже, уже после того, как была написана повесть «Я – особо опасный преступник» …
Автора публикаций КГБ обнаружил только в конце 1984 года, когда оказалось, что он публиковал свои статьи и книги под собственным именем… В диссидентских кругах позднее говорили, что Лев Тимофеев был «найден» не в результате анализа его текстов, а по доносу осведомителя.
Поиски Льва Тимофеева оказались очень долгими. КГБ чувствовал себя уязвленным. Когда авторство удалось установить, Тимофеева арестовали. … Суровый приговор не вызвал горячих откликов – обстановка в стране мало чем напоминала обстановку и настроение середины 60-х. … Ядро диссидентского движения было разгромлено…»[3].
Относительно откликов на арест (или их отсутствия) вспомнить важно, но об этом чуть позже. Сначала же о предположении, что автор был найден и арестован «по доносу осведомителя»… Нет, для такой догадки нет никаких оснований: хочу думать, что среди моих друзей и знакомых не было стукачей. Говорю так не потому, что наивно прекраснодушен. Просто, если бы таковой оказался и донос решал бы дело – посадили бы раньше: написав работу, я и говорил о ней друзьям, и давал ее читать, и в «самиздат» она ушла довольно быстро. После же того, как в 1980 году она была опубликована на Западе, ее сразу же начали читать «по голосам». На 11 этаже нашего панельного дома в Теплом Стане, в квартире, глядевшей окнами на запад, и мне иногда удавалось даже с помощью маломощной «Спидолы» ухватить сквозь глушилку обрывки собственного текста: замечательно красивым, мягким баритоном, неторопливо, придавая повествованию эпическую широту и размах, рассказывал диктор Юрий Мельников-Шлиппе (Georg von Schlippe) о горестной судьбе рязанской крестьянки Аксиньи Егорьевны…
Все это, конечно, звучит несколько высокопарно. Но как еще объяснить чувствования, решения, поступки, которые могли стоить, а иным и стоили жизни… А так все вроде просто, обыденно: в один прекрасный день с утра позавтракал, сел за письменный стол и начал писать книгу. Три месяца – и готово… И происходит перелом судьбы, начинается другая жизнь.
Ну, вот теперь можно об откликах на арест…,
Словом, к моменту, когда в 1978 году «Технология черного рынка…» была написана, меня в диссидентском сообществе никто не знал, и я ни с кем не был знаком. Так и оставался отщепенцем-одиночкой: от одних отошел, к другим не пристал… Почему же я прошел мимо очевидной возможности с помощью Амальрика войти в диссидентское сообщество, установить уже тогда более близкие отношения с Орловым? Да потому что не готов был. Меня сдерживал тот самый «барьер неуверенности и немоты». Я его и преодолевал в процессе работы над «Технологией…». И преодолел… но Амальрик был уже в эмиграции, а Орлов – в тюрьме.
Конечно, здесь проявились особенности характера, темперамента: должен признаться, что по темпераменту я скорее сангвиник, чем холерик. Может, поэтому и не воспользовался шансом попроситься в диссиденты. Даже в мыслях я никогда не вставал в ряды «борцов с режимом», хоть всегда и считал себя противником идеологии, на которой основан был коммунистический режим. Но моя борьба, моя демонстрация происходила не на площади, а за письменным столом. Я должен был делать то, что мне лучше удавалось: думать, изучать, анализировать, понимать, писать.
И все-таки нашлись люди, которым моя работа показалась достаточно значительной и нужной. Не помню, по чьей рекомендации я попал к замечательному человеку и ученому, едва ли ни крупнейшему советскому социологу Владимиру Николевичу Шубкину. И услышал от него весьма лестный отзыв о своей работе. Мало того, В.Н. направил меня со своей рекомендацией к другому не менее замечательному человеку – к Игорю Николаевичу Хохлушкину. Игорь Николаевич, чья тесная квартирка на Нагатинской набережной в течение многих лет была местом встреч инакомыслящих разных оттенков (достаточно сказать, что здесь один из последних «квартирных» концертов перед отъездом дал А.Галич), в конце 70-х годов был одним из немногих остававшихся на свободе членов диссидентского сообщества. Мы встречались с ним несколько раз – и у него дома (переговаривались записками, которые И.Н. тут же сжигал в пепельнице), и в столярной мастерской при музее им.Бахрушина, где он в то время работал. Именно через Хохлушкина пленка с текстом «Технологии…» ушла за границу. Через некоторое время после этого именно он, вглядываясь в крошечное письмецо, размером чуть ли не с трамвайный билет, прочитал мне весьма благоприятный (понятно, окрыливший меня) отзыв Солженицына о моей работе. Кому было адресовано письмецо – не знаю. Подозреваю, что Игорю Ростиславовичу Шафаревичу: через некоторое время Хохлушкин сообщил, что Шафаревич тоже прочитал «Технологию…» и хотел бы посмотреть на меня.
Написав «Технологию…» (еще до того, как она была опубликована на Западе), я с работы ушел: не хотел подставлять людей со мной работавших и прежде всего милейшую Валю Голубчикову, начальницу нашего отдела, за два года до того приютившую меня после изгнания из «Молодого коммуниста». Нет, Валя меня не прогоняла. Прочитав одной из первых рукопись, она произнесла с печалью: «Ну вот, я в этом журнале («В мире книг») такой глубокий окоп себе выкопала, думала, в безопасности, – и на тебе, прямое попадание!» Ну, мог ли я после этого оставаться. Почти пять лет до ареста я зарабатывал репетиторством: готовил абитуриентов по русскому языку и литературе (спасибо моему другу, замечательному учителю и литературоведу Льву Соболеву – натаскал меня и помогал неоднократно)…
Но вот пришел день – арестовали и ровно через полгода судили…[10] Никаких протестов, никаких пикетов возле суда, как это бывало в начале 70-х, теперь, конечно не было: публицистом-одиночкой был, таким одиночкой и в лагерь поехал… Только много позже я узнал, кто и как откликнулся на мой арест. Трогательным, сочувственным текстом на радио «Свобода» отозвалась диктор и обозреватель Ирина Каневская – моя давняя, еще до ее эмиграции, знакомая. В парижской «Русской мысли» с доброжелательным анализом моих работ (в связи с арестом) выступил философ и эссеист Борис Парамонов. И, наконец, вскоре после суда и приговора в очередном номере журнала «Посев» обо мне, о моей книге написал Сергей Довлатов… И вот тут-то и возникло еще одно недоразумение, которое хоть теперь, почти через тридцать лет, мне хотелось бы снять.
В своей очень доброй, комплиментарной статье Довлатов почему-то называет меня сыном генерала инженерных войск: «С юных лет ему были доступны все стандарты отечественного благополучия». С этого, видимо, и пошло. И уже в наше, относительно недавнее, время Александр Исаевич Солженицын в своем «Зернышке…», говоря о тех годах, упомянул среди прочего и о моем аресте – и снова в этом же смысле: «…Что именно с апреля 1985 (так советская печать урочит сейчас начало изменений) в СССР что-то новеет, — от нас не было видно никак. Как раз тогда арестовали и осудили на 6+5 Льва Тимофеева, ещё одного отчаянного переходчика из правящей касты в гибнущий стан. Режим в лагерях сатанел, если это ещё возможно. На полгода кинули в одиночку Ирину Ратушинскую. Всё так же бессильны были наши попытки спасти Ходоровича….»
Нет, конечно, никоим образом и никогда не имел я отношения к «правящей касте». Оно конечно, представление о том, что я оттуда, «сверху» придавало некоторый социальный колорит и даже особый смысл тому, что вот я «пошел против своих», стал антисоветчиком и за это арестован. Но это всего только недоразумение… Был я знаком с некоторыми из детей высокопоставленных советских чиновников – не так воспитаны они были, в диссиденты никто из них не стремился, их вполне устраивали тогдашние порядки… Когда, в конце семидесятых, потрясенный чтением первого тома «Архипелага», я предложил этот, до тряпичного состояния зачитанный экземпляр одному своему приятелю – как раз из «правящей касты» (впрочем, парню неглупому и доброму), он отказался: «Не хочу затемнять картину мира, в котором живу». Светло ему было…Что ж, каждому свое…
Да ладно, не в этом, конечно пафос сочувственной статьи Довлатова… А чтобы понять, в чем, надо прочитать, как он ее по-довлатовски заканчивает: «Лев Тимофеев – один из первых диссидентов, арестованных уже при новом генеральном секретаре Горбачеве. Кстати, в судьбе этих людей, Льва Тимофеева и Михаила Горбачева, прослеживается нечто общее: оба принадлежат к одному поколению, оба закончили московские вузы в эпоху послесталинской оттепели, и, наконец, оба много занимались сельским хозяйством. Горбачев курировал его по линии ЦК, а Тимофеев с гневом и болью писал о том, до чего довело деревню партийное руководство»[11]…
Ну вот, с недоразумениями разобрались и теперь можно двинуться к февралю 1987 года, ко времени освобождения большой группы политзаключенных из лагеря «Пермь-36».
[1] Первая публикация у нас в стране состоялась в 1990 году в журнале «Юность», тираж которого был 3 миллиона экз.