Белогвардейская баллада
100-летию Гражданской войны посвящается
В 70-е годы прошлого века была создана удивительная по своей проникновенности белогвардейская баллада, состоящая из трёх романсов, автором текста двух из которых был Владимир Раменский, автор третьего не известен, но известно, что Раменский участвовал в доработке текста этого романса.
Автор текста: Владимир Раменский
Пусть нас обдувает степными ветрами,
Никто не узнает, где мы полегли.
А чтобы Россия всегда была с нами,-
Возьмите по горсточке русской земли.
Автор текста неизвестен
Доработка текста: Владимир Раменский
Четвертые сутки пылают станицы,
Горит под ногами донская земля.
Не падайте духом, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, налейте вина.
Мелькают Арбатом знакомые лица,
С аллеи цыганки заходят в кабак.
Подайте бокалы, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, налейте вина.
В сумерках кони проносятся к «Яру».
Ну что загрустили, мой юный корнет?
В комнатах наших сидят комиссары
И девушек наших ведут в кабинет.
Над Доном угрюмым идём эскадроном,
На бой вдохновляет Россия-страна.
Раздайте патроны, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, седлайте коня.
Автор текста: Владимир Раменский
Наше лето последнее, рощи плачут по нам.
Я земле низко кланяюсь, поклонюсь я церквам.
Всё здесь будет поругано, той России уж нет,
И как рок приближается наш последний рассвет.
Так прощайте, полковник, до свиданья, корнет,
Я же в званье поручика встречу этот расцвет.
Шашки вынем мы наголо на последний наш бой,
Эх, земля моя русская, я прощаюсь с тобой.
Утром кровью окрасятся и луга, и ковыль,
Станет розово-алою придорожная пыль.
Без крестов, без священников нас оставят лежать
Будут ветры российские панихиду справлять.
Степь, порубана шашками, похоронит меня,
Ветры с Дона привольные, заберите коня.
Пусть гуляет он по степи, не доставшись врагам,
Был он другом мне преданным, я ж друзей не продам.
Центральное место в этой балладе занимает романс «Поручик Голицын». Относительно его происхождения до сих пор не утихают споры в среде знатоков белогвардейского романса. Среди множества версий мне показались две наиболее интересными.
Поручик князь Константин Александрович Голицын (1883 – 1931) служил в кавалерии вместе с корнетом Оболенским (тоже реальным историческим персонажем) и события начала 1918 года застали его с эскадроном в Донских степях, воюющим против большевиков.
О Константине Голицыне в своих воспоминаниях рассказал Георгий Иванович Гончаренко (1877 – 1940), представитель полтавского дворянства, всю жизнь посвятивший военному делу, конному спорту, а также поэзии, литературе и журналистике. Под псевдонимом «Юрий Галич» генерал написал 14 книг: повестей, рассказов, стихов; опубликовал сотни статей.
В январе 1919 года, когда на Украине правила Директория во главе с Петлюрой и Винниченко, встреча Гончаренко и Голицына произошла в арестантской камере Осадного корпуса сечевиков [1].
Гончаренко, снятый с поезда петлюровскими постами под Одессой и опознанный как гетманский генерал, сидел уже несколько дней, когда к нему подселили двух новых соседей: бывшего главбуха киевского Нового банка Беленького и юного Голицына. Первого арестовали за то, что ссужал деньги Скоропадскому, второго – по недоразумению. Его перепутали с престарелым дядей поручика, князем Голицыным, возглавлявшим «Протофис» – организацию, сделавшую в своё время Скоропадского гетманом. [2]
Нельзя сказать, чтобы встреча была радостной, особенно, учитывая решётку на окнах, стражу и постоянную опасность быть расстрелянным, тем не менее, генерал в воспоминаниях признавал:
«Я очутился в новом обществе, разделившем моё одиночество самым трогательным для меня образом. К бухгалтеру приходила жена, к молодому князю приходила невеста. Обе женщины являлись не только с ласками, не только со словами утешения и надежды, но каждый раз приносили узелки со съестными припасами домашнего изготовления».
В одной камере генерал Гончаренко и будущий герой песни провели целую неделю. На восьмой день начальство решило перевести трёх арестантов в другое место. В качестве охраны к ним приставили старенького сторожа, позвякивающего ключами в одном кармане и пригубленной бутылкой горилки в другом.
Логика у любителя спиртного сильно хромала. Чтобы узники не сбежали, сторож взял в руки их вещи, в которых, на его взгляд, находились ценности. Он почему-то решил, что конвоируемые не решатся бросить вещи ради побега. Когда странная процессия вышла на Крещатик, генерал присел, чтобы завязать шнурок, а банкир и поручик рванули вперёд. Сторож бросился за ними, но на полпути остановился, вспомнив, что за его спиной остался Гончаренко. Георгий Иванович тем временем быстрой походкой шёл в противоположную сторону. Сторож только и смог, что сокрушённо потрясти ключами в спины беглецов.
Судя по всему, эта киевская встреча была первой и последней в судьбе Юрия Галича и князя Голицына.
После бегства Константин Голицын поступил в белогвардейскую Добровольческую армию генерала Деникина, где в чине штабс-капитана он командовал сводной ротой. В августе 1919 года рота князя Голицына одной из первых ворвалась в Киев, обороняемый большевиками, но в итоге белые потерпели поражение. Затем были бои за Одессу и отказ от эвакуации.
Голицын вернулся в Киев летом 1920 года, но уже в качестве офицера, пленённого под Одессой. В то время шла Советско-польская война и РККА испытывала острую нехватку командных кадров, и князя, учитывая его богатый военный опыт, вновь отправили на фронт. По окончании Гражданской войны, уже как реабилитированный в боях, Голицын вернулся в Киев, женился и поступил на советскую службу.
Голицына арестовали морозной январской ночью 1931 года по делу о контрреволюционном заговоре «Весна».
Постановление о расстреле Константина Александровича Голицына было вынесено 20 апреля 1931 года. Однако расстреляли его лишь одиннадцатью днями позже вместе с бывшими прапорщиком Левицким и подполковником Белолипским.
Всех офицеров, расстрелянных по делу «Весна», закапали в братских могилах на Лукьяновском кладбище Киева, где их останки покоятся и до сих пор.
Ориентировочно в 1939 году Юрий Галич написал стихотворение «Господа офицеры», как воспоминание о встрече с поручиком Голицыным:
Вторая история, относящая к романсу «Поручик Голицын», проливает свет на создание его первых строк.
В 1994 году в издательстве «Молодая гвардия» вышло переиздание мемуаров Петра [3] Николаевича Донскова «Дон, Кубань и Терек во Второй мировой войне» в сборнике «Трагедия казачества».
На протяжении всех воспоминаний Донской приводит отрывки своих стихотворений, написанных с 1924 года по 1942 год. На последней странице приведено первое четверостишие гимна казачества Второго сполоха, написанного им самим в 1942 году:
«Полыхают пожаром казачьи станицы,
Ветер пепел несёт по родимым полям.
Есть, за что нам с кровавой коммуною биться,
Есть, чем будет порадовать родину нам. »
Сегодня трудно сказать, был ли знаком Владимир Раменский с приведёнными источниками, но написанная им баллада, безусловно, является жемчужиной белогвардейского романса.
Владимир Николаевич Раменский родился 20 мая 1935 года в городе Ленинграде.
Родители Владимира были высокообразованными специалистами. Отец работал профессором на кафедре глазной хирургии, а мама преподавала в медицинском институте. Владимир рос в очень интеллигентной и порядочной семье со старинными дворянскими корнями.
Во время Великой Отечественной войны, оставаясь в Ленинграде, он вместе с семьёй пережил героическую блокаду родного города. Вскоре после войны, родители Владимира разошлись и отец уехал жить и работать в Одессу. Владимир периодически ездит к отцу и несколькими годами позже заканчивает 10 классов в одесской школе.
После школы он вновь возвращается в Ленинград и в 1955-ом поступает в военно-артиллерийское училище.
В 1957-ом году, Владимир, передумав на всю жизнь связывать себя с карьерой военного, решает оставить училище, однако, он вынужден ещё три года отслужить срочную службу. С 1957-го по 1960-ый год он служит рядовым в воинской части под городом Выборгом.
После армии учиться дальше не захотел и, вернувшись со службы обратно в Ленинград, Владимир устраивается работать на завод.
В середине 60-х он был осуждён по статье мелкое хулиганство (возможно уличная драка) и отбывал срок на «химии». После освобождения работал электриком на заводе, затем в ЖЭКе, а позднее устроился в рабочую артель и в качестве подработки ездил на ремонтно-отделочные «халтуры» по Ленинградской области и городам Советской Прибалтики.
Ещё с молодости Владимир увлекался поэзией Сергея Есенина и творчеством бардов: Б. Окуджавы, А. Галича и других. Но настоящей страстью стало для него творчество Владимира Высоцкого. Под влиянием его песен он пробует сочинять свои собственные стихи. Как и многие молодые поэты, пишет исключительно «для себя», «в стол», всерьёз не рассчитывая на публикации.
В 1971-ом году, через общих друзей, судьба сводит его с крупным ленинградским коллекционером и подпольным распространителем запрещённых официальной цензурой записей С.И. Маклаковым, с которым они жили по соседству. Маклаков к тому времени обладал хорошей музыкальной аппаратурой и записывал самодеятельные домашние концерты под гитару начинающего приобретать популярность молодого и талантливого исполнителя Аркадия Звездина (Северного).
В середине 70-ых Владимир пробует официально публиковаться и решает отправить свои стихи в популярные тогда молодёжные печатные издания: журналы «Смена» и «Аврора», но в ответ получает лишь категорический отказ: «Ваши стихи не профессиональны, вы повторяетесь и т.д.»
Очевидно, эта переписка навеяла ему следующее стихотворение:
И пускай все друзья укоряют,
Говорят: «Хватит, скуку не лей!»,
Они сотую долю не знают,
Что в груди наболело моей.
Я пишу не для них и не знаю,
Для кого, почему и зачем.
Я отвлечься себе помогаю,
Чтоб с тоски не свихнуться совсем.
Не ищу я ни славы, ни песен,
Не прошу никого их читать.
Без тебя мир настолько стал тесен,
Что бывает, мне нечем дышать.
Да, мне солнца и воздуха мало,
Ты их будто с собой унесла.
На меня тень решётки упала,
Вкривь и вкось моя жизнь и пошла.
Я не знаю, не льщу, не надеюсь,
Что увижу тебя вскоре вновь.
Что меня твои чувства согреют,
Что придёт потеряшка-любовь.
Мне б дожить, не свихнуться, не спиться,
Я сейчас существую впотьмах.
Мне хорошее даже не сниться,
А живу я тобой лишь в стихах.
К этому времени Маклаков начинает записывать первые неофициальные оркестровые концерты с ансамблем из ресторана «Парус» под руководством Николая Резанова – «Братья Жемчужные».
В один из зимних вечеров, 25 января 1975 года, во время репетиции нового концерта А. Северного, проходившей на этот раз в квартире коллекционера В. Васильева со сборным коллективом музыкантов, в дальнейшем получившим название «Четыре брата и лопата», Владимир по предложению друзей согласился дать одно из своих стихотворений для создания новой песни. Так впервые, во время репетиции, в исполнении Аркадия Северного прозвучала одна из лучших песен на стихи Владимира Раменского «Как хотел бы я стать Есениным», в последствие ставшей «народной»:
Как хотел бы я стать Есениным,
Чтобы лаской своих стихов,
Словно тёплой и нежной сиренью
Отогреть твою душу вновь.
Только от Бога положены,
И во мне этой силы нет,
И в душе моей замороженной
Догорает кабацкий свет.
И стихи не пишу я, а пачкаю
Так бумагу зазря иногда,
И клянусь сам себе украдкою
Не писать ничего никогда.
С голубого далёкого прошлого,
Из мальчишеской глупой мечты
Гостью милой, но все же непрошенной,
В мою жизнь ворвалася ты.
Чуть капризная, страстная, нежная,
О такой вот мечтал всегда,
Ты судьба моя неизбежная,
Ты и радость моя, и беда.
При обсуждении очередного концерта Аркадия Северного, возникла проблема с местом проведения, и Владимир предоставляет для следующей записи свою квартиру на Петроградской стороне. Тем более, что квартира была просторная и вполне подходила для этой цели (в последствие в течение пяти лет в квартире В. Раменского было записано огромное количество музыкального материала). Часто квартирные записи заканчивалась поздним вечером, и Аркадий Северный, у которого после развода с женой возникли трудности с жильём, после очередного концерта оставался в гостях у семьи Раменских и по приглашению Владимира, продолжительное время жил в квартире своего друга. Судьба ещё теснее сводит двух творческих людей вместе.
Начиная с 1975 года, песни на тексты Владимира Раменского всё чаще включаются в репертуар А. Северного.
К концу 70-х годов квартира семьи Раменских в Ленинграде на несколько лет стала настоящей домашней «студией подпольных записей». С просьбой о создании своих сольных концертов к Владимиру обращались и другие исполнители.
В 1978-79 годах в его квартире были сделаны оригинальные записи известного московского барда Игоря Эренбурга и автора-исполнителя из Зеленограда Евгения Абдрахманова. А в марте 1980-го года в сопровождении Н. Резанова и В. Тихомирова Владимир Раменский у себя дома на бытовой магнитофон записал последний полноценный акустический концерт А. Северного – «Соло для двух гитар». Эту запись незадолго до своей смерти Аркадий Северный посвятил своему близкому другу, поэту Владимиру Раменскому. В этом концерте также прозвучали песни на стихи автора.
После смерти Аркадия Северного Владимир Раменский в соавторстве с московским автором-исполнителем Анатолием Писаревым создают одну из самых лучших и трогательных песен, посвящённых талантливому певцу – «Памяти друга» («Плачут ивы над тихою речкой. »), в последствии исполненную в своих сольных концертах исполнителями, Виталием Крестовским и Николаем Резановым:
Плачут ивы над тихою речкой
И кукушка считает года,
Сердце друга умолкло навеки,
Друг оставил меня навсегда.
Нету слёз, нету слов, только горе,
Тяжким камнем сдавило мне грудь,
Уж, такая моя злая доля,
Что б тебя проводить в дальний путь.
Сколько песен ты спел,
Сколько душ отогрел,
Сколько добрых, оставил минут,
Пусть исчезли мечты,
Не увянут цветы,
И друзья, на могилу придут.
О тебе громко плачет гитара
И скорбит о тебе саксофон,
Слёз не выплакать в пъяном угаре,
Непонятно, где явь, а где сон.
Только сердце своё ты оставил,
Оно в песнях с тобой, навсегда
Ну, а песню молчать не заставишь,
Никогда, никогда, никогда.
Сколько песен ты спел,
Сколько душ отогрел,
Сколько добрых, оставил минут,
Пусть исчезли мечты,
Не увянут цветы,
И друзья, на могилу придут.
Ты кукушка, не сбейся со счёта,
И не плачьте кусты над рекой,
В нашей боли, им спетой без счёта,
Это Северный, в песнях, живой.
Сколько песен ты спел,
Сколько душ отогрел,
Сколько добрых, оставил минут,
Пусть исчезли мечты,
Не увянут цветы,
И друзья, на могилу придут.
Владимир Николаевич Раменский скоропостижно скончался в мае 1981-го года в возрасте 46 лет, через год с небольшим после смерти Аркадия Северного, и похоронен на Южном кладбище в Ленинграде.
[1] 3 декабря 1918 года путём объединения 1-й дивизии Сечевых Стрельцов, Днепровской и Черноморской дивизий был создан Осадный корпус Сечевых Стрельцов, состоящей из различных вооружённых частей бывшего Галицко-Буковинского куреня Сечевых Стрельцов или «Стрельцов Коновальца», по имени их командира полковника Евгения Коновальца.
[3] В некоторых источниках Андрей, Александр.
LiveInternetLiveInternet
—Рубрики
—Музыка
—Поиск по дневнику
—Подписка по e-mail
—Статистика
Ретро-музыка. Старинный романс «Скажи, зачем тебя я встретил. «
Музыка и слова Александра Давыдовича Давыдова
Скажи, зачем тебя я встретил?
Зачем тебя я полюбил?
Зачем твой взор улыбкой мне ответил
И счастье в жизни подарил?
Тебя отнимут у меня,
Ты не моя, ты не моя!
Не видеть мне твоих лобзаний,
Не слышать мне твоих речей,
Не разделять с тобой твои страданья
И тихой радости твоей.
Тебя отнимут у меня,
Ты не моя, ты не моя!
Нам крест тяжелого страданья
Взамену счастья должно несть.
Не плачь! Не плачь, мой друг! Твои рыданья
Душа не в силах перенесть.
Тебя отнимут у меня,
Ты не моя, ты не моя!
Из репертуара Саши Давыдова (1849-1911).
Несмотря на большую популярность романса, я не нашла ни одного мужского исполнителя, который бы пел на оригинальные слова Саши Давыдова! Только вот это исполнение неизвестным певцом с аккордами гитары.
Поет Анастасия Вяльцева
Романс написан в 1898 году Александром Давыдовичем Давыдовым (Сашей Давыдовым).
Давыдов Александр Давидович (Карапетян Арсен Давидович) (16.01.1849 г., Вагаршапат, Армения — 02.02.1911 г., Москва) — «король русских и цыганских романсов», «король опереточных теноров». Любимец Москвы Саша Давыдов свою сценическую деятельность начал в качестве хориста в тифлисской Итальянской опере. С 1876 года концертировал в Москве. В 1878−84 годах Саша Давыдов артист Малого театра, где выступал в водевилях. С 1906 года записывал грампластинки в Москве («Граммофон»). C 1910 — в Петербурге («Пате»).
» Саша Давыдов проявил высокое искусство слова в дилетантской области цыганского пения и… заставил нас задуматься о том секрете декламации… выразительности, который был ему известен «
Так отзывался о нем К. С. Станиславский.
Поет Алина Цветкова
Входил в репертуар Анастасии Вяльцевой, которая впервые записала его на грампластинку в 1901 году.
Вариант исполнения этого романса от женского лица:
Скажи, зачем мы повстречались?
Зачем тебя я полюбила?
Зачем твой взор улыбкой мне ответил
И счастье в жизни подарил?
Тебя отнимут у меня,
Ты ведь не мой, ты ведь не мой!
Тебя отнимут у меня,
Ты ведь не мой, я не твоя!
Не видеть мне твоих лобзаний,
Не слышать мне твоих речей,
Не разделять с тобой твои страданья
И тихой радости твоей.
Но если ты, внимая страсти,
Придёшь назад, желанный мой,
То я тебе открою в жизни счастье
Весь мир забудешь ты со мной.
Тебя не вырвут меня,
Ты будешь мой, ты будешь мой!
Тебя не вырвут меня,
Ты будешь мой, а я твоя!
Незабываемое исполнение в фильме «Свадьба»! Вера Марецкая и Сергей Мартинсон
Романс также входил в репертуар Марии Эмской и Николая Большакова.
Дополненный пост от от 28 сентября 2016 года
| Рубрики: | Музыка/Камерная Композиторы Певцы Романс |
Метки: романс зачем?
Процитировано 5 раз
Понравилось: 23 пользователям
Умный Пьеро: зачем Александр Вертинский сочинил песню о Сталине
Ровно 130 лет назад, 21 (9) марта 1889 года, родился Александр Вертинский. Его «дорога длинная» началась в одном из красивейших городов Российской империи — в Киеве — и прошла извилистым путем через революцию, эмиграцию, полупризнание на Родине к посмертной неувядающей уже более полувека славе. «Известия» вспоминают биографию самого «ненародного» русского артиста ХХ века.
Он рано остался без родителей, быстро повзрослел и отверг всяческую муштру. Его исключили из пятого класса гимназии — за скверную успеваемость и плохое поведение. Вскоре он стал завсегдатаем кафе, демонической личностью и вообще начинающим гением. Вертинский вспоминал: «Купив на Подоле на толкучке подержанный фрак, я с утра до ночи ходил в нем, к изумлению окружающих. Вел себя я вообще довольно странно. Выработав какую‑то наигранную манеру скептика и циника, я иногда довольно удачно отбивался и отшучивался от серьезных вопросов, которые задавали мне друзья и ставила передо мной жизнь. Не имея перед собой никакой определенной цели, я прикрывал свою беспомощность афоризмами, прибавлял еще и свои собственные, которые долго и тщательно придумывал, и в скором времени прослыл оригиналом. Но, пока я играл роль «молодого гения» и «непонятой натуры», ум мой неустанно и машинально искал выхода».
Он актерствовал, искал себя. В 1912 году опубликовал несколько декадентских рассказов, к которым киевская публика отнеслась благосклонно. Мечтал сыграть Барона в «На дне», но в Художественный театр его не приняли: Станиславскому не понравилась фирменная картавость будущего шансонье.
Я не знаю, зачем.
Успех пришел к нему в 26 лет — с эстрадной программой «Песенки Пьеро». Он вышел на сцену как оживший герой блоковского «Балаганчика». При макияже, в мистическом лунном освещении. И представил публике странные песни, помогая себе выразительными движениями «поющих рук». Блок сильнее других повлиял на мировоззрения Вертинского, на его эстетику. Но многое он позаимствовал и у Игоря Северянина, который как раз тогда оказался на пике экзальтированной «двусмысленной славы». Оба перемешивали куртуазную экзотику с современностью, которая пахла бензином и кокаином. Вертинский стал знаменитым, аншлаговым исполнителем. Это не помешало ему в годы войны исправно служить санитаром, спасать раненых.
Осенью 1917 года он оказался на похоронах юнкеров. Они погибли, защищая уже павшее Временное правительство. Вскоре он написал песню «То, что должен сказать».
Получился современный реквием, песенный плач:
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!
Больше Вертинский не писал о Гражданской войне, он всё сказал о ней первой же осенью. А эту песню он пел и генералу Слащёву. Если верить несколько эгоцентричным воспоминаниям Вертинского, Слащёв говорил ему: «А ведь с вашей песней, милый, мои мальчишки шли умирать! И еще неизвестно, нужно ли это было. » А потом Слащёв, вешавший большевиков в Крыму, вернулся в Россию, в Советскую Россию. Мечтал о возвращении и Вертинский — Пьеро, оказавшийся на кровавом перекрестке истории.
В 1920-е годы Вертинский стал кумиром юных барышень русского зарубежья. Впрочем, он покорял любую аудиторию, где бы ни доводилось выступать — и в Париже, и в Штатах. Поклонение доходило до фетишизма — задолго до битломании и даже до «лемешисток». Его манера завораживала, его танго исправно переносили слушателей в таинственную бананово-лимонную реальность. Достаточно вспомнить воспоминания писательницы Натальи Ильиной, которая в юности переболела Вертинским сполна: «При первых звуках рояля и голоса всё привычное, будничное, надоевшее исчезало, голос уносил меня в иные, неведомые края. Где-то прекрасные женщины роняют слезы в бокалы вина («Из ваших синих подведенных глаз в бокал вина скатился вдруг алмаз. »), а попугаи твердят: «Жаме, жаме, жаме» и «плачут по-французски». Где-то существуют притоны Сан-Франциско, и лиловые негры подают дамам манто. Я видела перед собой пролеты неизвестных улиц, куда кого-то умчал авто, и хотела мчаться в авто и видеть неизвестные улицы. «В вечерних ресторанах, в парижских балаганах, в дешевом электрическом раю. » При этих словах внутри покалывало сладкой болью».
Секрет двух «И»
Он работал на грани если не китча, то откровенно дурного тона. Вертинского критиковали за эпатаж, за жеманность. Но его неизменно спасали две «И»: ирония и искренность. К тому же почти в каждой песенке Вертинского сквозь туман, сантименты и комизм проступают две-три строки неожиданной точности и силы.
В Советской России добыть пластинки Вертинского могли немногие. О нем слагались легенды. Записи певца звучали и в доме Сталина. Приемный сын «отца народов» Артем Сергеев вспоминал: «Как-то Сталин ставил пластинки, у нас с ним зашел разговор, и мы сказали, что Лещенко нам очень-очень нравится. «А Вертинский?» — спросил Сталин. Мы ответили, что тоже хорошо, но Лещенко лучше. На что Сталин сказал: «Такие, как Лещенко, есть, а Вертинский — один». И в этом мы почувствовали глубокое уважение к Вертинскому со стороны Сталина, высокую оценку его таланта».
Шаляпин с долей — но лишь с долей! — иронии называл Вертинского «великим сказителем земли русской». Певцами тогда называли только оперных или фольклорных гигантов с голосом, заглушающим шум морского прибоя. Вертинский на такое не претендовал. Но и он пел так, что мертвых мест не было, все собравшиеся слышали каждое слово, слышали нюансы его интонации. Вертинский затягивал в свой мир «притонов Сан-Франциско» и «маленьких балерин», артистически выпевая каждое слово — и его герои оживали в воображении слушателей, которые чувствовали не только антураж, но и подтекст «песенок».
Он превращал в «песенки» стихи тогдашних молодых поэтов. Часто импровизировал, менял эпитеты и целые строки, а иногда и добавлял от себя — и к «Сероглазому королю» Анны Ахматовой, и к «До свиданья, друг мой, до свиданья» Сергея Есенина. Вкус на стихи у него был артистический. Он безошибочно выбирал самое эффектное. Да и без строк самого Вертинского антология русской поэзии ХХ века была бы неполной. «А все-таки он был настоящим поэтом», — сказал о Вертинском Сергей Образцов через много лет после смерти певца.
Поэт, актер, мелодекламатор, создатель специфического жанра — всё это часто повторяют в разговорах о Вертинском, и всё это верно. Но он, не имея музыкального образования, был и талантливейшим мелодистом. «Он в сотню раз музыкальнее нас, композиторов», — говорил, по воспоминаниям режиссера Леонида Трауберга, сам Шостакович. И впрямь, без его мелодий невозможно представить историю русского ХХ века.
Принесла случайная молва
Милые, ненужные слова.
Летний сад, Фонтанка и Нева.
Вы, слова залетные, куда?
Здесь шумят чужие города,
И чужая плещется вода,
И чужая светится звезда.
Для Вертинского это не дежурный сеанс ностальгии эмигранта, а начало пути домой.
Песня о Сталине
Есть легенда — похоже, правдивая, — что, прослушав песню Вертинского «В степи молдаванской», Сталин изрек: «Пусть приезжает». А потом секретно побывал на одном из концертов «сказителя». 10 апреля 1943 года Вертинскому разрешили поселиться в СССР. В Москве странника ожидал роскошный номер в «Метрополе», а потом и комфортабельная квартира на улице Горького. В его стихах появились новые мотивы:
О Родина моя, в своей простой шинели,
В пудовых сапогах, сынов своих любя,
Ты поднялась сквозь бури и метели,
Спасая мир, не веривший в тебя.
Чтобы так мимоходом бросить: «Спасая мир, не веривший в тебя», нужно было прожить скитальческую жизнь «бродяги и артиста», повидать десятки стран, несколько раз пересечь океан. Он не понаслышке знал, с каким высокомерием «чужие господа» относились к «варварской» северной стране. Он знал, что к чему.
На сцену вышел не Пьеро и не богемный кумир, а благородный герой, отец и муж, который вел разговор с публикой «о нас и о Родине». Смокинг, элегантность и изящество. Он не нуждался в рекламе, на концерты Вертинского и так ломились.