Знаться с кларами что значит
Так вот, такая девушка не тяготится ролью аксессуара! Это ее цель и миссия. Это условие любви мамы. Это не просто сбыча мечт, это реализация предназначения. Если ее выдернуть из этого всего, она будет не просто несчастна, она будет раздавлена и уничтожена. Какая там любовь, какие там романтики.
Вот вам встречная история. Девушку знаю лично.
Аня, 21-летняя упакованная модель ходила к нему в больницу 2 раза в день. Каждый день. Сразу после учебы и вечером, перед сном. Ухаживала за ним, как за котенком, сначала 4 месяца в больнице, потом еще год в ее однокомнатной квартире, которую он ей подарил в начале отношений.
Игорь встал, полностью восстановился, они наладили бизнес и сейчас у них двое детей. Живут где-то в Европе. Аня моя ровесница. Игорю сейчас должно быть 63.
Еще немного о продажной любви до революции. Во всех смыслах дорогие женщины
Сегодняшний пост – продолжение рассказа о продажной любви в дореволюционной России. В прошлый раз речь шла о работе увеселительных заведений и «рядовых» этого фронта (первая часть Немного о картине и продажной любви ). В этот раз речь пойдет об элите, если это слово в принципе уместно к такой деятельности.
Условно в прямом смысле дорогих красоток можно было разделить на 2 группы (некоторые дамы перетекали из одной в другую). О первой я уже вскользь упоминала. Это девушки из артистической среды. Вообще отношение к артисткам было неоднозначное. Ими любовались, восхищались, но не уважали. За брак с артисткой офицеров выпроваживали со службы, да и родственники смотрели как минимум косо. В театральные училища и иные учебные заведения поступить было не трудно, желающих было меньше, чем сейчас. Шли в артисты чаще либо дети других артистов, либо дети бедноты. «Благородий» было единицы. Так что в своих мемуарах Авдотья Панаева (дочь популярного артиста и многолетняя спутница жизни Некрасова) писала так: «Воспитанницы театральной школы были тогда пропитаны традициями своих предшественниц и заботились постоянно заготовить себе, еще находясь в школе, богатого поклонника, чтобы при выходе из школы прямо сесть в свою карету и ехать на заготовленную квартиру с приданым белья и богатого туалета». Панаева училась в 1830-х, но еще долго ничего не менялось.
Значительная часть успешных балерин были чьими-то любовницами и протеже (да и второсортных тоже). Во-первых, для девушек из бедных семей, часто оторванных от родни, да еще и живущих в муштре и спартанских условиях, это было заманчиво. Во-вторых, так уж исторически сложилось. Многие аристократы еще в 18 веке заводили театр из крепостных в том числе в качестве гаремов. Конечно, можно было проводить досуг и с просто крестьянкой, но они были не образованы, не имели хороших манер. А крепостные актрисы обучались в том числе приличным манерам, их лучше одевали, освобождали от тяжелого крестьянского труда. Поэтому с натяжкой они вполне могли сойти за барышень. Правда, дальше судьба их могла сложиться трагично. Если «недобарышня» надоедала и ее выгоняли из театра, вернуться к прежней крестьянкой жизни им было тяжело. Крепостные театры со временем вышли из моды, а вот интерес к артисткам остался. Ну и третья причина – банальное хвастовство. Любовницей-актрисой было удобнее хвастаться, они охотно носили подаренные украшения и многое другое, и остальным было понятно, кто даритель. «Титулованная» любовница была и элементом престижа и показателем богатства, как дорогие лошади и экипажи, крупные ставки во время карточных игр и много чего еще. Тут кстати было два варианта. Некоторые покупали себе уже известных див, некоторые раскручивали понравившихся до этого малоизвестных артисток. Кто не мог позволить себе ни то, ни другое, встречались с артистками попроще, а то и хористками.
Престижно было заводить отношения и с иностранками, так что в Россию с «гастролями» ездили многие сомнительные знаменитости. Самая громкая история случилась с итальянской оперной певицей и по совместительству известной куртизанкой Линой Кавальери. Она работала в основном в Париже, но гастролировала по всему миру. Она же считается одной из первых известных профессиональных фотомоделей. Ее портреты часто печатали на открытках,которые расходились гигантскими тиражами в том числе и у нас. Илья Шнeйдep в книгe «3aпиcки cтapoгo мocквичa» писал: «Ecли вы пoкупaли кopoбкy кoнфeт в кондитерской Aбpикocoвa, тo, пoмимo oбязaтeльнoгo пpилoжeния к eё coдepжимoмy в видe зacaxapeннoгo куcoчкa aнaнaca и плитoчки шoкoлaдa «миньoн», зaвёpнутoй в cepeбpянyю фoльгy, в кopoбoчкe лeжaлa eщё нeбoльшaя тoлcтeнькaя плиткa шoкoлaдa в oбёpткe из зoлoтoй бyмaги c нaклeeннoй нa нeё миниaтюpнoй фoтoгpaфиeй Шaляпинa или Лины Kaвaльepи». Рекламировала она и много чего еще. В 1897 году она приехала в Петербург и осела тут на несколько лет в том числе из-за щедрости князя Александра Барятинского. Сначала он просто тратил на нее большие деньги (тем самым подстегивая еще и интерес публики к ее выступлениям и стремительный рост гонораров), а затем захотел на ней жениться, но ему запретил лично император. Позже она вышла замуж за другого миллионера, через 8 дней тот захотел развестись, но сделать это смог только через 4 года и с внушительными отступными. Но это уже совсем другая история.
Ну и немного о том, как их опознавали, и как они себя рекламировали. Если речь шла об артистках, то можно было просто навести о ней справки и в мягкой форме сделать заманчивое предложение. Рекламой служила в том числе ее официальные выступления. К тому же многие просто прогуливались в общественных местах в соответствующем антураже, и по некоторым деталям было все понятно. Более того, во время гастролей многие руководители сомнительных трупп сами требовали от артисток, чтобы они гуляли по городу, привлекая внимание. Многие камелии охотно демонстрировали себя в театрах, сидя в ложах с подругами во всей красе. Были понятные признаки, которые показывали, что это за дамы. Некоторые из них были однозначными, некоторые могли быть косвенными (могло оказаться просто модным ляпом жен нуворишей), и тогда судили уже по их набору.
Главным признаком был сам факт нахождения не в то время и не в том месте. Долгое время женщинам было не принято ходить в трактиры и рестораны. Позже в некоторых местах это стало дозволительно, но только в компании мужа и иных домочадцев, например, семейный обед, или празднование важного события большой компанией других уважаемых семейств, и это уже было в конце 19 века. Если дама сидит в подобных заведениях одна или даже с подругой, значит она в поиске. Или если она пришла в увеселительное заведение поздно вечером (празднование большой компанией не в счет). Были заведения с заведомо двусмысленной репутацией, куда приличные дамы и не ходили.
Гулять одной добропорядочной аристократке или просто состоятельной барышне тоже считалось нехорошо. С крестьянками и мещанками все было проще. А вот девушки из благородных семейств чаще ходили с родственницами, иногда прислугой (гувернанткой для подростка, с лакеем постарше). И просто в гости к подругам отправлялись они обычно не пешком, а в экипаже. И при этом если девушка отправлялась одна, экипаж должен быть своей семьи, одна девушка вызвать извозчика, как сейчас такси, не могла. Мир аристократов был консервативен в плане соблюдения приличий на публике, а важнейшей задачей девушки было как можно удачнее выйти замуж. Важно было не только сохранить целомудрие, но даже избежать малейших подозрений в легкомыслии (так что любовников благородные дамы могли заводить позже, а до этого ни-ни). Поэтому хорошо одетая девушка, праздно гуляющая одна, тоже обращала на себя внимание. Ну и иные внешние детали могли быть сигналом.
О многом могла сказать одежда. Слишком броская, слишком откровенная, дорогая, но безвкусная. Когда видно, что дорого-богато, но нет вкуса и опыта в подборе вещей, какой был бы у девушки, воспитанной в богатом семействе. Хотя модные проколы и дурные манеры, могли быть и у жены нувориша или дочки резко разбогатевшего купца, это не было 100% признаком. Слишком дорогие украшения в неуместных ситуациях. Среди аристократок традиционно было не принято, чтобы девушки до брака носили крупные и дорогие украшения, особенно бриллианты. Они могли носить немного жемчуга, неброские украшения, прически чаще украшали цветами. Об этом интересно сказано в мемуарах «Из жизни Петербурга 1890- 1910-х годов» (Д. А. Засосов, В. И. Пызин): «Аристократия старалась не отличаться особой пышностью, броскостью туалетов. На улице, встретив скромно одетую даму или господина, вы можете и не признать в них аристократа. Конечно, у этих людей вы не встретите смешения разных стилей, вся одежда от головного убора до перчаток и ботинок будет строго выдержана. Им не свойственны были слишком яркие цвета одежды, которые бросались бы в глаза. Надо отметить, что люди этого круга не очень спешили следовать за модой, а всегда чуточку как бы отставали от нее, что считалось признаком хорошего тона. Моды, в общем, были те же самые, но сшито безукоризненно, из самых лучших материалов. Много вещей и материалов было из-за границы. Никогда эти люди не злоупотребляли ношением драгоценностей. Обычно эти драгоценности были фамильные, переходившие из рода в род. Были, конечно, и исключения — отдельные богатые аристократки одевались очень нарядно и тратили, на это громадные деньги… Нам приходилось встречать этих людей кроме обычной обстановки в Мариинском и Михайловском театрах и в концертах. В воскресенье вечером в Мариинском театре шел обычно балет, и тогда собиралась особо нарядная публика. Но и там можно было отличить аристократок от представителей «золотого мешка»: красивые, изысканные туалеты аристократок выгодно отличались своей выдержанностью и изяществом от пышных, броских туалетов богатеев».
При этом мир «профессионалок» был тесен, поэтому узнать контакты понравившейся красотки было легко. Да и клиенты знали друг друга тем более. Например, сейчас не все поймут пикантность разговора Вронского и Стивы, ожидающих поезд в романе «Анна Каренина».
— Ну что ж, в воскресенье сделаем ужин для дивы? — сказал он ему, с улыбкой взяв его под руку.— Непременно. Я сберу подписку. Ах, познакомился ты вчера с моим приятелем Левиным? — спросил Степан Аркадьич.( Далее разговор о неудачном сватовстве Левина) — Вот как. Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем, я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение! От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя недостало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот и поезд».
Казалось бы обычная болтовня бонвиванов 19 века. Но есть пикантный штрих. То, что под Кларами подразумеваются куртизанки и содержанки, догадаться не трудно. Завести любовницу-иностранку было престижно, да и наши соотечественницы часто меняли простяцкие имена на что-то более звучное. А вот с подпиской все интереснее. О чем речь, намного подробнее описано в романе «Петербургские трущобы» Крестовского (там речь шла о пикнике, но могли устраивать и любое другое увеселение, например, ужин, танцевальный вечер, тематическую вечеринку). Многие дамы «полусвета» были между собой хорошо знакомы, также как и их клиенты. Они, как сейчас сказали бы, образовывали свое «сообщество», встречались на закрытых мероприятиях для «своих», вечерах и закрытых вечеринках. Мужчинам хотелось хвастаться любовницами, а барышням выгуливать наряды и общаться. Более того, иногда любовница одного толстосума перекачевывала к другому, и ревности это обычно не вызывало. Бывало, что камелия теряла содержателя, образовывалась дыра в бюджете, и чтобы ее залатать, она устраивала закрытое мероприятие со входом по платным билетам или с пожертвованием каких-либо сумм. Прямо «донаты». Заодно можно было и кому-то еще приглянуться.
Кстати это не единственный подобный штрих в романе. До этого Стива ведет Левина в ресторан, где они поедают устриц и пьют дорогое вино, и упоминается, что в соседнем кабинете (а в ресторанах как раз были кабинеты для приватных встреч и частных вечеринок) сидит некий аристократ с дамой. Приличные дамы с мужчинами вот так по ресторанам свободно не ходили, максимум большой компанией вместе с родственниками, так что речь явно о любовнице. А потом еще и внушительный счет принесли. Скромному Левину явно некомфортно в этой обстановке праздности и легкомыслия, зато Стива как рыба в воде. А потом им еще счет на 30 рублей принесли, зарплату работяги за пару месяцев. И в тот же день, вернее, уже ночью накануне встречи на вокзале, Вронский думает, куда бы пойти развлечься, ему приходит на ум название заведения, где танцуют канкан, и то,что там будет все тот же бонвиван Стива.
Мой дзен, там тоже есть интересное
[моё] История История России Дореволюционная Россия
Лев Николаевич Толстой. Анна Каренина
От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя не достало денег, а здесь — твое достоинство на весах.
Другие цитаты по теме
Вы помните, что я запретила вам произносить слово «любовь», это гадкое слово, — вздрогнув сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила она показывала, что признавала за собой право на него и этим самым поощряла его говорить про любовь.
Союз глупого мужчины и глупой женщины порождает мать-героиню. Союз глупой женщины и умного мужчины порождает мать-одиночку. Союз умной женщины и глупого мужчины порождает обычную семью. Союз умного мужчины и умной женщины порождает легкий флирт.
Она не хотела утром вставать вместе с ним. Для мужчины, пожалуй, это самое очевидное доказательство отторжения.
Женщина обязана быть подле мужчины везде; если ее нет рядом, у него возникает ощущение, что он вправе забыть ее.
Женщина погибла, если не может смотреть на мужа как на лучшего своего друга.
Никто не доволен своим состоянием, и всякий доволен своим умом.
Женщины, когда влюблены, делятся на три категории: те, кто счастливы; те, кто несчастливы и знают об этом; и третьи, те, кто несчастливы, но не хотят себе в этом признаться. Последняя категория — источник моего дохода. Этим женщинам мы и помогаем. Наша задача — разрушить такие отношения. Наша цель раскрыть им глаза. Наш метод — соблазнение. Мы разбиваем пары, а не сердца. Меня зовут Алекс Липи, и сегодня я разбил свое сердце.
– Может быть, вы и не желали со мной видеться, – сказал Сергей Иваныч, – но не могу ли я вам быть полезным?
– Ни с кем мне не может быть так мало неприятно видеться, как с вами, – сказал Вронский. – Извините меня. Приятного в жизни мне нет.
С мужчиной все ясно: руки, ноги — душа от Создателя. В женщине присутствовало еще нечто, причем вряд ли от Бога.
Союз глупого мужчины и глупой женщины порождает мать-героиню. Союз глупой женщины и умного мужчины порождает мать-одиночку. Союз умной женщины и глупого мужчины порождает обычную семью. Союз умного мужчины и умной женщины порождает легкий флирт.
Знаться с кларами что значит
На другой день, в 11 часов утра, Вронский выехал на станцию Петербургской железной дороги встречать мать, и первое лицо, попавшееся ему на ступеньках большой лестницы, был Облонский, ожидавший с этим же поездом сестру.
— А! Ваше сиятельство! — крикнул Облонский. — Ты за кем?
— Я за матушкой, — улыбаясь, как и все, кто встречался с Облонским, отвечал Вронский, пожимая ему руку, и вместе с ним взошел на лестницу. — Она нынче должна быть из Петербурга.
— А я тебя ждал до двух часов. Куда же поехал от Щербацких?
— Домой, — отвечал Вронский. — Признаться, мне так было приятно вчера после Щербацких, что никуда нe хотелось.
— Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, — продекламировал Степан Аркадьич точно так же, как прежде Левину.
Вронский улыбнулся с таким видом, что он не отрекается от этого, но тотчас же переменил разговор.
— А ты кого встречаешь? — спросил он.
— Я? я хорошенькую женщину, — сказал Облонский.
— Honni soit qui mal y pense! 1 Сестру Анну.
— Ах, это Каренину? — сказал Вронский.
— Ты ее, верно, знаешь?
— Кажется, знаю. Или нет. Право, не помню, — рассеянно отвечал Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.
— Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, верно, знаешь. Его весь мир знает.
— То есть знаю по репутации и по виду. Знаю, что
— Да, он очень замечательный человек; немножко консерватор, но славный человек, — заметил Степан Аркадьич, — славный человек.
— Ну, и тем лучше для него, — сказал Вронский, улыбаясь. — А, ты здесь, — обратился он к высокому старому лакею матери, стоявшему у двери, — войди сюда.
Вронский в это последнее время, кроме общей для всех приятности Степана Аркадьича, чувствовал себя привязанным к нему еще тем, что он в его воображении соединялся с Кити.
— Ну что ж, в воскресенье сделаем ужин для дивы? — сказал он ему, с улыбкой взяв его под руку.
— Непременно. Я сберу подписку. Ах, познакомился ты вчера с моим приятелем Левиным? — спросил Степан Аркадьич.
— Как же. Но он что-то скоро уехал.
— Он славный малый, — продолжал Облонский. — Не правда ли?
— Я не знаю, — отвечал Вронский, — отчего это во всех москвичах, разумеется исключая тех, с кем говорю, — шутливо вставил он, — есть что-то резкое. Что-то они всё на дыбы становятся, сердятся, как будто всё хотят дать почувствовать что-то.
— Есть это, правда, есть. — весело смеясь, сказал Степан Аркадьич.
— Что, скоро ли? — обратился Вронский к служащему.
— Поезд вышел, — отвечал служитель. Приближение поезда все более и более обозначалось движением приготовлений на станции, беганьем артельщиков, появлением жандармов и служащих и подъездом встречающих. Сквозь морозный пар виднелись рабочие в полушубках, в мягких валеных сапогах, переходившие через рельсы загибающихся путей. Слышался свист паровика на дальних рельсах и передвижение чего-то тяжелого.
— Нет, — сказал Степан Аркадьич, которому очень хотелось рассказать Вронскому о намерениях Левина относительно Кити. — Нет, ты неверно оценил моего
Левина. Он очень нервный человек и бывает неприятен, правда, но зато иногда он бывает очень мил. Это такая честная, правдивая натура, и сердце золотое. Но вчера были особенные причины, — с значительною улыбкой продолжал Степан Аркадьич, совершенно забывая то искреннее сочувствие, которое он вчера испытывал к своему приятелю, и теперь испытывая такое же, только к Вронскому. — Да, была причина, почему он мог быть или особенно счастлив, или особенно несчастлив.
Вронский остановился и прямо спросил:
— То есть что же? Или он вчера сделал предложение твоей belle soeur. 1
— Может быть, — сказал Степан Аркадьич. — Что-то мне показалось такое вчера. Да если он рано уехал и был еще не в духе, то это так. Он так давно влюблен, и мне его очень жаль.
— Вот как. Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем, я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение! От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя недостало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот и поезд.
Действительно, вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхая сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз с медленно и мерно насупливающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, все медленнее и более потрясая платформу, стал проходить вагон с багажом и с визжавшею собакой; наконец, подрагивая пред остановкой, подошли пассажирские вагоны.
Молодцеватый кондуктор, на ходу давая свисток, соскочил, и вслед за ним стали по одному сходить нетерпеливые пассажиры: гвардейский офицер, держась прямо и строго оглядываясь; вертлявый купчик с сумкой, весело улыбаясь; мужик с мешком через плечо.
Вронский, стоя рядом с Облонским, оглядывал вагоны и выходивших и совершенно забыл о матери. То, что он сейчас узнал про Кити, возбуждало и радовало
его. Грудь его невольно выпрямлялась и глаза блестели. Он чувствовал себя победителем.
— Графиня Вронская в этом отделении, — сказал молодцеватый кондуктор, подходя к Вронскому.
Слова кондуктора разбудили его и заставили вспомнить о матери и предстоящем свидании с ней. Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.
Цитаты Алексей Вронский
– Может быть, вы и не желали со мной видеться, – сказал Сергей Иваныч, – но не могу ли я вам быть полезным? – Ни с кем мне не может быть так мало неприятно видеться, как с вами, – сказал Вронский. – Извините меня. Приятного в жизни мне нет.
Так сходят с ума, — повторил он, — и так стреляются. чтобы не было стыдно.
Почему вы знаете, что я скажу вам правду? Люди помнят то, что им удобно помнить. Да и не бывает в любви одной правды.
Это не любовь. Я был уже влюблён, это не то. Это какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я пытался бежать, потому что я решил, что этого не может быть, понимаешь. Как счастье, которого не бывает на земле. Но я бился с собой, я вижу, что без этого нет жизни.
— Из-за меня ты пожертвовала всем. Я не могу себе простить то, что ты несчастлива. — Я несчастлива?! Да я — как голодный человек, которому дали есть. Может быть, ему холодно, и платье у него разорвано, и стыдно ему, но он не несчастен.
— Я люблю Вас. — За что? — Любовь не задает вопросов.
После сорока уже чувствуешь себя стариком.
Я прошу вас, господа, помнить всегда: любовь, которая рядом с вами – это самое большое богатство, которое вы имеете. Берегите его, не растрачивайте по пустякам.
— Как Москва? — Провинциальна!
— Да, так что ты начал говорить о принце? Почему тебе так тяжело было? — Ах, невыносимо! — сказал он, стараясь уловить нить потерянной мысли. — Он не выигрывает от близкого знакомства. Если определить его, то это прекрасно выкормленное животное, какие на выставках получают первые медали, и больше ничего.
— Но ради бога, что же лучше? Оставить сына или продолжать это унизительное положение? — Для кого унизительное положение? — Для всех и больше всего для тебя. — Ты говоришь унизительное. не говори этого. Эти слова не имеют для меня смысла, — сказала она дрожащим голосом. Ей не хотелось теперь, чтобы он говорил неправду. Ей оставалась одна его любовь, и она хотела любить его. Ты пойми, что для меня с того дня, как полюбила тебя, всё, всё переменилось. Для меня одно и одно — это твоя любовь. Если она моя, то я чувствую себя так высоко, так твердо, что ничто не может для меня быть унизительным. Я горда своим положением, потому что. горда тем. горда.
Впрочем, не понимаю, как, имея столько независимости, как вы, — продолжал он, разгорячаясь, — объявляя мужу прямо о своей неверности и не находя в этом ничего предосудительного, как кажется, вы находите предосудительным исполнение в отношении к мужу обязанности жены?
— Так сделайте это для меня, никогда не говорите мне этих слов, и будем добрыми друзьями, — сказала она словами, но совсем другое говорил её взгляд. — Друзьями мы не будем, вы это сами знаете. А будем ли мы счастливейшими или несчастнейшими из людей — это в вашей власти. Она хотела сказать что-то, но он перебил её. — Ведь я прошу одного, прошу права надеяться, мучаться, как теперь; но если и этого нельзя, велите мне исчезнуть, и я исчезну. Вы не будете видеть меня, если моё присутствие тяжело вам. — Я не хочу никуда прогонять вас. — Только не изменяйте ничего. Оставьте всё, как есть, — сказал он дрожащим голосом. — Вот ваш муж.
— Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь. да. Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для вас. Я вижу возможность отчаяния, несчастия. или я вижу возможность счастья, какого счастья. Разве оно не возможно? — прибавил он одними губами; но она слышала.
Несчастье нашего государства — это бумажная администрация.