почему шляпники сходили с ума

Почему шляпник безумен?

Те, кто видел репортажи с королевских скачек, наверняка задавались вопросом – а среди шляпников вообще нормальные есть?

Дело в том, что шляпы изготавливались из фетра – свалянной мягкой шерсти и пуха, обычно, кроличьего. Этот пух обычно валялся прямо на болванке по голове клиента, чтобы шляпа сразу была нужной формы и размера.

Чтобы качественно свалять гладкий пух в плотный фетр, необходимо сделать этот пух как можно более «цеплючим», шероховатым. И в этом мастерам помогал раствор, содержащий ртуть.

Но, может быть, был и побочный эффект – появление безумных шляпок?

В некоторых переводах кэрролловской «Алисы» на русский язык, чтобы не объяснять читателям всех перепетий шляпного ремесла, «Безумного шляпника» переводили как «Болванщика». Дескать, он так долго возился с болванками для шляп, что и сам оболванился. В целом, это тоже характеризовало особенности героя.

Шляпники были совсем не единственной «опасной» профессией Викторианской Англии, еще хуже было положение трубочистов. Обычно этим ремеслом занимались подростки, которые голышом лазили в печные дымоходы, покрывая свое тело угольной сажей.

А поскольку в те времена мыться после рабочего дня было не принято, трубочисты постоянно носили на себе слой сажи, оказывающей на кожу канцерогенный эффект. И долго обычно не жили – встретить пожилого трубочиста было непростой задачей.

Были и еще пострадавшие от своих профессий – например… шотландские волынщики. Волынки традиционно изготавливались из овечьих кож, пропитанных для герметичности медом. Такие «ингредиенты» создавали внутри волынки зоопарк патогенных микроорганизмов, вдыхание которых приводило к тяжелым пневмониям.

А говорят еще – вот сейчас экология испортилась, раньше-то здоровее были…

Источник

Технология урока

Вы здесь

Почему Шляпник сошел с ума?

В компании с Мартовским Зайцем и Соней Шляпник бесконечно пьет чай. Алиса на время присоединяется к этому занятию, происходит один из неподражаемых кэрролловских диалогов, после чего девочка спешит дальше. Шляпник и его сотрапезники остаются продолжать свое бесконечное чаепитие.

А никогда не задавались вопросом, почему собственно Шляпник безумен? Это просто прихоть автора, щедрого на фантасмагорические повороты фабулы и игру слов? Или тут есть скрытая причина?

Ответ кроется в особенностях технологии производства фетровых шляп. Фетр делался из пуха заячьих и кроличьих шкур. В природе он гладкий, но для его обработки методом валяния требовалось обеспечить некоторую шероховатость. На помощь приходила специальная смесь с использованием ртути. Не будем здесь углубляться в детали этого процесса, просто скажем, что шляпники, работая с фетром, постоянно вдыхали пары ртути. Это самым печальным образом сказывалось на их здоровье, нарушая работу различных органов, в том числе и мозга.

Быть шляпником в Англии значило иметь повышенный риск сойти с ума. И это было настолько распространено, что вошло в пословицу. Ну а Кэрролл в свою очередь воспользовался этим, чтобы создать один из самых запоминающихся образов своей дилогии.

Слушайте аудиокнигу «Алиса в стране чудес» онлайн

Для тех, кто читал это замечательное произведение и для тех, кто хочет с ним познакомиться, предлагаем прослушать аудиокнигу «Алиса в стране чудес» онлайн и без регистрации.

Источник

Откуда пошло выражение «Безумный шляпник», давшее имя персонажу из «Алисы в Стране чудес».

Вообще, если подробнее, то давно-давно турецкие шляпники при изготовлении шляп смачивали войлок, из которого делались шляпы, в верблюжьей моче. Волокна войлока от этого становились мягче и легче и быстрее сбивались. Про этот секрет прознали французские шляпники. Во Франции с верблюдами было плохо, поэтому вместо верблюжьей мочи стали использовать человеческую. Шляпническую, если быть более точным.

И вот однажды шляпники заметили, что у одного из них фетр получался особенно удачным и шляпы его продавались особенно хорошо. Оказалось, что товарища лечили от сифилиса. Лечили его нитратом ртути. И следы ртути, понятное дело, оставались у него в моче. И оказалось, что ртуть на войлок действует куда лучше, чем человеческие отходы. И шляпники стали использовать ртуть для обработки войлока.

«забирайте вашу ссаную шляпу»

Приятно, наверное, носить на голове шляпу обоссаную сифилитиком.

— Дорогой, воняет, будто кто-то тебе на шляпу нассал.
— Шляпа просто новая, дорогая.

Ну и как люди могут верить в «Рецепты здоровья от наших предков», зная о подобных фактах.

Про то, что выражение пошло от сбрендивших от ртути шляпников я знал уже давно. Но теперь история просто заиграла новыми красками. И ароматами, да.

Эмм. так их прозвали безумными из-за ртути или из-за того, что они ссали на шляпы??

«Безумен, как шляпник». А жива ли Алиса?

Источник

Почему шляпники сходили с ума

вы тут всё уже знаете, конечно, а вот для меня было открытием. Почему Шляпник безумный? Никогда об этом раньше не задумывался: откуда взялось выражение As Mad As a Hatter? (Безумен как шляпник)

оказывается, это серьезная и трагическая история. Давно-давно турецкие шляпники при изготовлении шляп, смачивали войлок, из которого делались шляпы, в верблюжьей моче. Говорят, волокна войлока от этого становились мягче и легче и быстрее сбивались. Про этот секрет прознали французские шляпники. Во Франции с верблюдами плохо, поэтому вместо верблюжьей мочи стали использовать человеческую. Шляпническую, если быть более точным.

И вот однажды шляпники заметили, что у одного из них фетр получался особенно удачным и шляпы его продавались особенно хорошо. Оказалось, что товарища лечили от сифилиса. Лечили его нитратом ртути. И следы ртути, понятное дело, оставались у него в моче. И оказалось, что ртуть на войлок действует куда лучше, чем человеческие отходы. И шляпники стали использовать ртуть для обработки войлока.

Времена были дикие, химзащиты никакой, ну, вы понимаете. И самой распространенной болезнью шляпников стало отравление ртутью. Одним из последствий которого и является форма помешательства, слабоумия и вообще. Так что шляпники в самом прямом смысле слова были сумасшедшими.

Тим Бартон говорит, что, придумывая макияж герою Джонни Деппа, он имел ввиду эту историю и его Шляпник внешне похож на жертву отравления ртутью. Вот как.

Источник

«Безумные шляпники»,

или Как ртуть, подвижная мода и устойчивые токсины

Элисон Мэтьюс Дейвид (Alison Matthews David) — доктор наук, доцент Школы моды в Университете Райрсон (Торонто, Канада). Автор статей, посвященных дамскому костюму для верховой езды Викторианской эпохи, военной форме, синтетическим красителям, обуви, а также истории образования американского журнала Vogue; в настоящее время работает над книгой «Жертвы моды», которая готовится к печати в издательстве Berg Publishers.

В главе, посвященной модной индустрии и вошедшей в книгу «Облаченные в мечты. Мода и современность» (Adorned in Dreams. Fash­ion and Modernity), Элизабет Уилсон приводит цитату из знаменитой работы Фридриха Энгельса «Положение рабочего класса в Англии» (1844): «Как это ни удивительно, изготовление именно тех предметов, которые служат для украшения буржуазных дам, сопровождается са­мыми печальными последствиями для здоровья занятых этим рабо­чих» (Энгельс 1955). Хотя Энгельс был прав, указывая на вред, при­чиняемый здоровью рабочих, занятых изготовлением модных вещей для женщин, столь же критически можно было взглянуть и на голов­ной убор, венчавший его собственную голову, — фетровую шляпу, которая в те времена была столь же непременным атрибутом типич­ного «буржуазного» костюма, как сюртук, панталоны и широкий гал­стук. В данной статье будут приведены аргументы в пользу того, что вещи из модного мужского гардероба, в частности фетровые шляпы, можно рассматривать, в том числе, с точки зрения того ущерба, ко­торый их производство причиняло как занятым в нем рабочим, так и окружающей среде в окрестностях, где были расположены мастер­ские по их изготовлению.

В основу этой статьи легли материалы, собранные при подготовке первой главы моей книги, посвященной истинным «жертвам моды» и исследующей, каким образом на протяжении всего XIX столетия одежда отнимала здоровье и у тех, кто ее создавал, и у тех, кто ее но­сил. Мы подразделяем это вредоносное воздействие на четыре катего­рии: ущерб от взаимодействия с химическими агентами (сюда как раз относится хроническое отравление ртутью при производстве шляп), инфекционные заболевания, передающиеся контактным путем через текстильные изделия, несчастные случаи со смертельным исходом (по­жары или затягивание в механизмы) и, наконец, механические повреж­дения из-за постоянного давления на те или иные части тела.

Первые три из названных нами четырех категорий долгое время оставались почти неизученными, поскольку историки моды в основном сосредоточили внимание на нескольких опасных предметах женского гардероба, способных стать причиной механической травмы, таких как корсеты и туфли на высоком каблуке. Эти предметы использовались в качестве отправной точки в дискуссиях о предполагаемом безрассуд­стве и иррациональном поведении женщин, готовых потреблять все, что предлагает им мода, а также в рассмотрении таких тем, как тендерные различия, сексуальность и власть. Кроме того, многие исследования, в том числе труды Энгельса, были посвящены тому негативному эф­фекту, который производство одежды оказывало на здоровье женщин, являвшихся основной рабочей силой в этой отрасли. Однако в данной статье мы обратимся к проблемам производства вещей, предназначен­ных для потребителей-мужчин и создававшихся рабочими-мужчинами, и постараемся оценить их с медицинской точки зрения.

В процессе исследования ущерба, нанесенного предметами одеж­ды и другими текстильными изделиями здоровью человечества, обна­ружились материальные свидетельства того, что нечто болезненное живет в самой ткани, из которой сделаны рассматриваемые объекты. Форму, в которой это выражается, можно назвать одновременно поэ­тичной и вызывающей содрогание. Например, как в случае с гибелью танцовщицы Айседоры Дункан в 1927 году, виновником которой стал запутавшийся в спицах колеса открытого автомобиля шарф. Глядя на вполне материальные остатки этого, невольно ставшего орудием убий­ства предмета, можно сказать, что на них словно запечатлено это тра­гическое событие: смертоносный фрагмент шали оказался туго пере­тянут (как будто «задушен») теми самыми нитями бахромы, которые и зацепились за колесо.

Фетровые шляпы из костюмной коллекции лондонского Музея Вик­тории и Альберта также одновременно завораживают и вызывают от­вращение. Завернутые в сморщившийся блестящий целлофан, шляпы пугают не подозревающих об опасности зрителей словом toxic — «ток­сично» и картинкой с изображением черепа и перекрещенных костей на приклеенных к чехлам ярлыках. Столкнувшись с неопровержимы­ми доказательствами того, что старинные фетровые шляпы и сегодня, в 2011 году, продолжают оставаться источником токсичных веществ, мы попытаемся в рамках этой статьи найти ответы на два важных вопро­са: каким образом шляпы становились причиной отравления ртутью и почему эта проблема в свое время была практически неразрешимой? Как показал Пол Бланк в своей весьма актуальной книге о предметах повседневного обихода, из-за которых здоровые люди превращаются в больных, шляпное производство — всего лишь одна из множества от­раслей, где продолжают использовать токсичные вещества, несмотря на то что всем известно, какой это риск, и следуют «одной и той же тактике затягивания, отсрочки и откровенного отказа, когда речь идет о профилактике» (Blanc 2009: 3).

Небрежный, противоречащий канонам высокой моды стиль 1960-х годов неожиданно положил конец одному из самых долгих социальных обычаев — избавил мужчин от необходимости появляться в обществен­ных местах в шляпе. Однако краткий исторический экскурс поможет современному читателю понять, сколь велико было значение шляпы в мужском гардеробе начиная с середины XVIII и вплоть до середины XX века (именно в этот период отравление ртутью было проблемой, от которой хронически страдали изготовители шляп). Во многих куль­турах головной убор был центральной, ключевой частью всего костю­ма. Долгое время — до тех пор пока не было изобретено центральное отопление и не появился такой удобный аксессуар, как зонтик, — го­ловные уборы выполняли важные практические функции, защищая головы своих владельцев от холода и воды. С шляпами были связаны сложные социальные ритуалы, которые нам, живущим в современ­ном, «обесшляпленном» обществе, могут показаться странными и за­гадочными. Вместе с обувью шляпы потенциально составляли самую большую статью расходов, связанную с содержанием мужского гарде­роба. Представители рабочего класса старались покупать самые про­стые головные уборы из дешевых материалов, тогда как состоятельные мужчины в стремлении выглядеть элегантно, откровенно похвалялись своим богатством, украшая головы большими, экстравагантными и до­рогими шляпами.

Уже в Средние века на смену мужским вязаным шапочкам стали приходить шляпы, сделанные из фетра. Процесс превращения содран­ной с убитого зверя шкуры в фетровую шляпу слишком сложен, что­бы описывать его в деталях. Однако существует несколько источников, где подробно рассказывается об архаичных технологических приемах, которые производители шляп использовали в своем деле (Henderson 2001; Pufpaff 1995). Фетр — это нетканый материал, который может быть изготовлен непосредственно из волокон натуральной шерсти (напри­мер, овечьей) и ворсинок меха (от разных пушных зверей), а в наше время еще и из синтетики (Mullins 2009). Модные мужские шляпы не делали из овечьей шерсти, на их изготовление шел фетр, свалянный из подшерстка пушных зверей, которых отлавливали во время охоты или специально выращивали на фермах ради шкуры и меха. Чтобы превратить отдельные ворсинки в прочный материал, их необходи­мо отделить от шкуры убитого животного и «свалять», то есть подвер­гнуть обработке, сочетающей механическое воздействие (перетирание), увлажнение и нагрев, в результате которой они накрепко переплета­ются между собой.

Особенно популярны были шляпы из фетра, сделанного из шерсти бобра (касторовые шляпы), что объясняется чрезвычайно удачным со­четанием физических и эстетических свойств. В отличие от шляп из ове­чьей шерсти — тяжелых и быстро теряющих форму при намокании — касторовые шляпы были легкими, водонепроницаемыми, теплыми и долговечными. Исключительная пластичность фетра из подшерстка бобра позволяла искусному мастеру по своему желанию придать ему какую угодно форму, поэтому очертания касторовых шляп на протя­жении нескольких веков неоднократно менялись самым кардинальным образом.

Мода на касторовые шляпы достигла апогея в XVII веке, это был лю­бимый стиль не только франтоватых кавалеров, но и куда более сдер­жанных пуритан. Фетр из подшерстка бобра очень высоко ценился в эстетическом плане, поскольку шляпы из него выглядели в буквальном смысле блестяще, обладая характерным глянцевым отливом. Сырье для его изготовления было импортным и весьма дорогостоящим. В первой половине XVIII века бобер (шкурки и мех) стоил в 10, а то и в 50 раз до­роже, чем кролик и заяц, которых использовали в модной индустрии в качестве более дешевой альтернативы (Sonenscher 1987:58). Кроме того, чтобы работать с бобровым подшерстком, требовался определенный уровень мастерства. Шляпнику нужно было затратить от 6 до 7 часов, чтобы превратить сырье в имеющую форму шляпы заготовку, с кото­рой предстояло еще работать и работать, в то время как сделать шля­пу из зайца или кролика можно было всего за три часа. В силу этого шляпа из бобра считалась роскошью на вес золота; надев ее, человек мог ясно заявить о том, что занимает в обществе исключительно высо­кое положение. В 1782 году «обычная» мужская шляпа могла стоить от 3 до 6 ливров, в то время как цена на касторовые шляпы составляла от 12 до 24 ливров (Ibid.: 33). Когда чрезмерными усилиями охотников популяция бобра в Европе и Северной Америке стала сокращаться, да к тому же война разрушила торговые цепочки, по которым поступа­ло сырье, шляпники были вынуждены смешивать бобровый подшер­сток с более дешевым и более доступным местным сырьем — заячьей и кроличьей шерстью.

История массовых отравлений ртутью началась именно в тот мо­мент, когда возникла необходимость превратить в хороший и дорогой фетр не очень качественную шерсть. Бобровый подшерсток отличает­ся тем, что на его ворсинках есть крошечные зазубрины, которые обе­спечивают их прочное переплетение, когда сырье превращается в го­товый фетр. На ворсинках заячьего и кроличьего меха их нет, и чтобы добиться аналогичного результата, требуется применение химической обработки препаратами, содержащими ртуть. С 1750-х годов стало обычной практикой вычесывать шкурки щеткой, смоченной в раство­ре нитрата ртути, который придавал им желтовато-оранжевый отте­нок, делал их «податливыми и носкими» и помогал чешуйкам на по­верхности ворсинок прочнее цепляться друг за друга (Petitpierre 1940: 1266). Ртуть делала оранжевыми, как морковь, не только шкурки, но и руки работников, отсюда пошло и английское название процеду­ры — carroting. Во французском языке раствор, которым пользовались шляпники, получил название secret — «секрет», поскольку его точный рецепт действительно считался производственным секретом и хранил­ся в тайне. Хотя весь процесс создания шляпы был весьма сложным, а в середине XIX века, когда производство стало частично механизиро­ванным, некоторым образом преобразился, его начальный этап — carroting, или пропитка шкурок препаратами ртути, — оставался неиз­менным ключевым звеном. Таким образом, на каждом последующем этапе — а заготовку для фетровой шляпы нагревали, механически об­рабатывали и неоднократно погружали в кипящую воду, чтобы проч­нее скрепить ворсинки, — ртуть попадала в воздух в виде испарений или вместе с пылью.

Ртуть, или, как ее часто называли, живое серебро, используется в ме­дицине и промышленности с давних пор. Этот жидкий металл так же красив, непостоянен и изменчив, как сама мода. Однако глянцевое сия­ние его гладкой поверхности весьма обманчиво: ртуть, как и свинец, — вещество из числа самых опасных для здоровья человека, она может с легкостью проникнуть в организм через дыхательные пути или (хотя это и случается реже) через кожу и желудок. Далее мы сосредоточим внимание на том специфическом воздействии, которое ртуть оказывает на тело и разум человека, и рассмотрим его на примере судьбы фран­цузских шляпников с XVIII и вплоть до начала XX века, а также пого­ворим о загрязнении окружающей среды промышленными отходами и угрозе здоровью всего населения, для чего совершим исторический экскурс в Париж 1820-х годов.

В 1820-х годах, когда фетровые шляпы были на пике популярности, в густонаселенных центральных районах Парижа работало от 2000 до 3000 шляпников, их мастерские были сосредоточены в основном на правом берегу Сены.

Хотя врачи предупреждали об опасности ртутных испарений, в префектуре полиции угрозу не считали достаточно серьезной для того, чтобы предписать владельцам шляпных мастерских вести про­изводство вдали от жилых кварталов. За один только 1825 год париж­ские шляпники изготовили около двух миллионов головных уборов. В течение года через руки каждого карротёра проходило около деся­ти килограммов ртути; а если суммировать весь объем ртути, которая использовалась на парижских предприятиях (не только шляпниками, но также позолотчиками и изготовителями зеркал) в период с 1770 по 1830 год, через район на правом берегу Сены протекла целая река — около 600 тонн этого вещества (Ibid.: 94). Ртутные испарения, постоянно вырывавшиеся из шляпных мастерских на улицы, «создавали двойное неудобство, докучая людям и пугая лошадей» (Ibid.). Зимой 1828-го и в мае 1829 года, когда расход ртути на парижских предприятиях до­стиг максимума, были зафиксированы массовые вспышки акродинии, жертвами которой стали более 40 тысяч горожан. И хотя другие авто­ры возлагают вину за эту эпидемию на мышьяк и свинец, Гиллерм до­казывает, что ее причиной, скорее всего, стали выбросы в атмосферу большого количества ртути.

По прошествии двухсот лет с того момента, когда доктор Тенон опубликовал свой весьма обобщенный отчет о состоянии здоровья людей, занятых в шляпном производстве, научный инструментарий, позволяющий определять уровень содержания ртути в организме и ставить диагноз «отравление ртутью», стал значительно более слож­ным и совершенным, однако это лишь доказывает, что сама проблема никуда не исчезла. В конце 1930-х годов около 10 % рабочих, занятых в сложном производственном процессе, который к этому времени уже был поставлен на индустриальные рельсы, по-прежнему страдали от хронического отравления ртутью. В подробном отчете, составленном по результатам исследования 1935 года, который был опубликован в 1937 году Службой общественного здоровья Соединенных Штатов, в деталях описаны связанные с ним нервные расстройства: «. эти люди жаловались. (без каких-либо подсказок или побуждения со стороны) на то, что они чувствуют себя слишком неуверенно и легко смущаются в присутствии посторонних, на то, что им трудно наладить отно­шения в семье и контакт с коллегами по работе, а также на то, что их очень легко вывести из себя и вызвать вспышку гнева» (Sayers 1937:30). С выводами из этого отчета согласны хранители, работающие в отде­ле текстиля Музея Виктории и Альберта, они заявляют, что в шляпе трилби, изготовленной в 1930-е годы и сейчас хранящейся во вверен­ной им коллекции, содержится столько ртути, что ее хватило бы для того, чтобы «сделать непригодной для использования людьми милли­он литров воды. если исходить из современных экологических стан­дартов» (Martin & Kite 2007: 15).

Вглядываясь во все еще манящую глянцевым блеском нежную по­верхность фетра, из которого сделаны хранящиеся в музейных коллек­циях шляпы, нам трудно заметить хоть что-нибудь напоминающее о том ущербе, который их производство причинило здоровью шляпников и людей, живших рядом с их мастерскими. В этом отношении шляпы куда как менее красноречивы, чем обрывки шали Айседоры Дункан. Как часто мы поддаемся соблазнам, если в роли искусителя выступает постоянно меняющая свои личины мода. Пластичный, податливый, легко меняющий форму фетр казался превосходным материалом для изготовления мужских шляп. Однако целлофановая упаковка, не по­зволяющая прикоснуться к нему даже рукам знатоков, ярлык с чере­пом и перекрещенными костями и хлопчатобумажные перчатки, не­обходимые исследователям во время работы, постоянно напоминают нам, что ядовитая ртуть, которой его пропитали мастера, сделавшие эти шляпы, и сейчас, спустя века, наполняет в нем каждую ворсинку — такова цена превращения дешевого меха в столь прекрасные предметы. Недолгая жизнь модных трендов, диктовавших, какие формы следует придавать шляпам, составляет разительный контраст с той долговеч­ностью, что присуща химическим токсинам, которые производители вполне осознанно использовали при их изготовлении.

Перевод с английского Екатерины Демидовой

Литература

Энгельс 1955 — Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2. Т. 2. 1955.

Blanc 2009 — Blanc P. How Everyday Products Make People Sick: Toxins at Home and in the Workplace. Berkeley: University of California Press, 2009.

Chambe 1857 — Chambe Ch. De l’empoisonnement par le nitrate acide de mercure. Strasbourg: n. p., 1857.

Chevallier 1860 — Chevallier A. De L’intoxication par l’emploi du nitrate acide de mercure chez les chapeliers. Paris: Rignoux, 1860.

Dargelos 1890 — Dargelos M.J.A., Dr. Hygieneprofessionelle des ouvriers- chapeliers // Congres international d’hygieneet de demographie a Paris en 1889. Paris: Bibliotheque des annaleseconomiques, 1890.

Graham & Kite 2007 — Graham M., Kite M. Potential for Human Exposure to Mercury and Mercury Compounds From Hat Collections // Australian Institute for the Conservation of Cultural Materials Bulletin. No. 30. 2007.

Guillerme 2007 — Guillerme. La naissance de l’industrie a Paris: entre sueurs et vapeurs, 1780—1830 Seyssel: Champ Vallon, 2007.

Henderson 2001 — Henderson D. The Handmade Felt Hat. Yellow Springs: Wild Goose Press, 2001.

Layet 1875 — Layet A., Dr. Hygiene des professions et des industries. Pa­ris: Balliere, 1875.

Le mercuredans Paris 2007— Le mercuredans Paris. Usages et nuisances (1780-1830) // Histoire Urbaine. 18:1. 2007.

Mercure 1925 — Mercure. Hygiene du Travail. Tome 1 Bureau Interna­tional du Travail. 1925.

Petitpierre 1940 — Petitpierre A.G. The Making of a Hat // CIBA Review. 35. September 1940.

Pufpaff 1995 — Pufpaff S. Nineteenth Century Hat Maker’s and Felter’s Manuals. Hastings, MI: Stony Lonesome Press, 1995.

Sayers 1937 — Sayers R.R. A Study of Chronic Mercurialism in the Hatters’ Fur-Cutting Industry. Washington: U.S. Government Print Office, 1937.

Sonenscher 1987 — Sonenscher M. The Hatters of Eighteenth-Century France. Berkeley: University of California Press, 1987.

Tenon 1806 — Tenon J.-R. Memoiresur les causes de quelques maladies qui affectent les chapeliers. Memoires de l’Institut de France-Sciences phy­siques etmathematiques. Paris: Baudouin, 1806.

Wilson 2003 — Wilson E. Adorned In Dreams. Fashion and Modernity. London: I.B. Tauris, 2003.

Примечания

1) Поскольку между фетром, из которого состоит внешняя часть шля­пы, и прилегающей к голове подкладкой, как правило, был проло­жен еще один слой из кожи или ткани, очень трудно найти свиде­тельства того, что люди, носившие шляпы, могли как-то пострадать из-за своих головных уборов.

2) Представляется вполне возможным, что хранители могут пострадать, частично повторяя работу мастеров, некогда создавших эти шляпы и с помощью пара придавших им элегантную модную форму.

3) Тенон усматривал прямую взаимосвязь между ужасными последствиями использования ртути и тем, что в 1760-е гг. Франция уступила свои канадские территории Великобритании, так как с этого момента резко сократились поставки бобровых шкурок и «шляпное производство стало представлять еще большую угрозу жизни, чем когда-либо прежде» (Tenon 1806: 107, 110).

4) Я считаю ошибочной точку зрения Уэдина, который утверждает, что официальная медицина признала существование меркуриализма (хронического отравления ртутью) только в 1860 г., задается вопро­сом, откуда Кэрроллу могли быть известны сведения, содержавшие­ся в «закрытых» медицинских источниках, и сомневается в том, что он мог их использовать в своей работе (Wedeen 1989: 225—233).

5) Такие соединения ртути «накапливаются во внутренних органах и могут вызывать паралич или сводить людей с ума» (Le mercuredans Paris: 2007: 79).

Источник