Потому что есть ума у тети песи
Родился в 1936 году в Москве. Хорошо учился, старательно работал, много писал. После пяти лет исправительно-трудовой колонии и ссылки переехал жить в Израиль. Книги переводились на французский, итальянский, испанский, японский и румынские языки. Пользуясь тем, что еще жив, отрывки из хвалебных отзывов о себе подбирал сам.
. Наверняка появится поэт, который напишет, что прошлое России удивительно, настоящее более чем великолепно, будущее таково, что не приснится самому смелому воображению.
. Грусно, что поэт этот окажется евреем.
. Глубина пытливой мысли.
. Неослабность нравственных исканий.
. Упоительная свежесть звука.
Газета «Дейли-Обсервер-Монитор-Цайтунг» за 16-ое число
. Это прекрасные стихи. Жаль что я не знаю русского языка.
Поебанка Навзнич, югославская поэтесса.
Завидую удовольствию, которое вы получите, раскрыв книгу.
БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ СОЗДАТЕЛЬ,
ЧТО СШИТ НЕ ЮБОЧНО, А БРЮЧНО,
ЧТО МНОГИХ ДАМ Я БЫЛ ПРИЯТЕЛЬ,
НО УХОДИЛ БЛАГОПОЛУЧНО.
БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ ТВОРЕЦ,
ЗА ТО, ЧТО ДУМАТЬ СТАЛ Я РАНО,
ЗА ТО, ЧТО К ВОДКЕ ОГУРЕЦ
ТЫ ПОСЫЛАЛ МНЕ ПОСТОЯННО.
БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ ВСЕВЫШНИЙ,
ЗА ВСЕ, К ЧЕМУ Я ПРИВЯЗАЛСЯ,
ЗА ТО, ЧТО Я НИ РАЗУ ЛИШНИЙ
В КРУГУ ДРУЗЕЙ НЕ ОКАЗАЛСЯ.
И ЗА ТЮРЬМУ БЛАГОДАРЮ,
ОНА ВО БЛАГО МНЕ ЯВИЛАСЬ,
ОНА РАЗБИЛА ЖИЗНЬ МОЮ
НА РАЗНЫХ ДВЕ, ЧТО ТОЖЕ МИЛОСТЬ.
И ОДНОМУ ТЕБЕ СПАСИБО,
ЧТО ДЕРЖИШЬ МЕРУ ТЬМЫ И СВЕТА,
ЧТО В МИРЕ ДЬЯВОЛЬСКИ КРАСИВО,
И МНЕ ДОСТУПНО ВИДЕТЬ ЭТО.
Причудливее нет на свете повести,
чем повесть о причудах русской совести. 6
Мужчине горько и обидно,
когда фортуна с ним фригидна. 17
Если есть у женщины фигура,
женщина уже совсем не дура. 27
Господь лихую штуку учинил,
когда сюжет еврея сочинил. 36
Обгусевшие лебеди. 44
ПРИЧУДЛИВЕЕ НЕТ НА СВЕТЕ ПОВЕСТИ,
ЧЕМ ПОВЕСТЬ О ПРИЧУДАХ РУССКОЙ СОВЕСТИ
Когда у нас меняются дела Сгущается время, исчерпаны сроки, молчат и эрудит, и полиглот; и в хаосе, смуте, кишении Россия что-то явно родила становятся явными вещие строки и думает, не слопать ли свой плод. о крахе, конце и крушении.
Зима не переходит сразу в лето, Гегемон оказался растленен, на реках ледоход весной неистов, вороват и блудливо-разумен; и рушатся мосты. И помнить это если ожил бы дедушка Ленин, полезно для российских оптимистов. то немедленно снова бы умер.
Не в хитрых домыслах у грека, В летальный миг вожди народа а в русской классике простой внесли в культуру улучшение: вчера нашел я мудрость века: хотя не дали кислорода, «Не верь блядям»,-сказал Толстой. но прекратили удушение.
Русский холод нерешительно вошел Сейчас не спи, укрывшись пледом, в потепления медлительную фазу; сейчас эпоха песен просит, хорошо, что нам не сразу хорошо, за нами слава ходит следом для России очень плохо все, что сразу. и дело следственное носит.
Легчает русский быт из года в год, Нас теплым словом обласкали, светлей и веселей наш дом питейный, чтоб воздух жизни стал здоров, поскольку безыдейный идиот и дух гражданства испускали гораздо безопасней, чем идейный. мы вместо пакостных ветров.
Мне смотреть интересно и весело, Настежь окна, распахнута дверь как, нажав на железные своды, и насыщен досуг пролетария, забродило российское месиво наслаждаются прессой теперь на дрожжах чужеродной свободы. все четыре мои полушария.
К нам хлынуло светлой волной К исцелению ищет ключи обилие планов и мыслей, вся Россия, сопя от усердия, тюрьма оставалась тюрьмой, и пошли палачи во врачи но стало сидеть живописней. и на курсы сестер милосердия.
Россия это царь. Его явление Вновь поплыли надежд корабли меняет краску суток полосатых. под журчанье чарующих звуков; От лысых к нам приходит послабление наших дедов они наебли, и снова тяжело при волосатых. будет жаль, если смогут и внуков.
Частичная российская свобода Извечно человеческая глина под небом в засветившихся алмазах нуждается в деснице властелина, похожа на вдуванье кислорода и трудно разобраться, чья вина, больному при обильных метостазах. когда она домялась до гавна.
Вдруг ярчает у неба свет, Тому, что жить в России сложно, веют запахи благодати, виной не только русский холод: и, приняв просвет за рассвет, в одну корзинку класть не можно петухи поют на закате. на яйца сверху серп и молот.
Лишенное сил и размаха, Не всуе мы трепали языками, остыло мое поколение, осмысливая пагубный свой путь душевная опухоль страха мы каялись! И били кулаками дала метостазы в мышление. в чужую грудь.
Увы, сколь женственно проворство, Мы вертим виртуозные спирали, с каким по первому велению умея только славить и карать: у нас является покорство сперва свою историю засрали, и женский пыл к употреблению. теперь хотим огульно обосрать.
О тех, кто принял муки на кресте, Россия очнулась, прозрела, эпоха мемуарами богата, вернулась в сознанье свободное и книга о любом таком Христе и смотрит спокойно и зрело имеет предисловие Пилата. на счастье свое безысходное.
Игорь Губерман — Как Соломон о розе: Стих
Под грудой книг и словарей,
грызя премудрости гранит,
вдруг забываешь, что еврей;
но в дверь действительность звонит.
Никто, на зависть прочим нациям,
берущим силой и железом,
не склонен к тонким операциям
как те, кто тщательно обрезан.
Люблю листки календарей,
где знаменитых жизней даты:
то здесь, то там живал еврей,
случайно выживший когда-то.
Отца родного не жалея,
когда дошло до словопрения,
в любом вопросе два еврея
имеют три несхожих мнения.
Живым дыханьем фразу грей,
а не гони в тираж халтуру;
сегодня только тот еврей,
кто теплит русскую культуру.
Везде одинаков Господень посев,
и врут нам о разнице наций;
все люди — евреи, и просто не все
нашли пока смелость признаться.
Из двух несхожих половин
мой дух слагается двояко:
в одной — лукавствует раввин,
в другой — витийствует гуляка.
Летит еврей, несясь над бездной,
от жизни трудной к жизни тяжкой,
и личный занавес железный везет
под импортной рубашкой.
Фортуна с евреем крута,
поскольку в еврея вместилась
и русской души широта,
и задницы русской терпимость.
Сомненья мне душу изранили
и печень до почек проели:
как славно жилось бы в Израиле,
когда б не жара и евреи.
Русский климат в русском поле
для жидов, видать, с руки:
сколько мы их ни пололи,
все цветут — как васильки.
Поистине загадочна природа,
из тайны шиты все ее покровы;
откуда скорбь еврейского народа
во взгляде у соседкиной коровы?
Приснилась мне роскошная тенденция,
которую мне старость нахимичила:
еврейская духовная потенция
физическую — тоже увеличила.
Пусть время, как поезд с обрыва,
летит к неминуемым бедам,
но вечером счастлива Рива,
что Сема доволен обедом.
В эпохи любых философий
солонка стоит на клеенке,
и женится Лева на Софе,
и Софа стирает пеленки.
Если надо — язык суахили,
сложный звуком и словом обильный,
чисто выучат внуки Рахили
и фольклор сочинят суахильный.
Знамения шлет нам Господь:
случайная вспышка из лазера
отрезала крайнюю плоть
у дряхлого физика Лазаря.
Дядя Лейб и тетя Лея
не читали Апулея;
сил и Лейба не жалея,
наслаждалась Лейбом Лея.
Все предрассудки прочь отбросив,
но чтоб от Бога по секрету,
свинину ест мудрец Иосиф
и громко хвалит рыбу эту.
Влияли слова Моисея на встречного,
разумное с добрым и вечное сея,
и в пользу разумного, доброго, вечного
не верила только жена Моисея.
Влюбилась Сарра в комиссара,
схлестнулись гены в чреве сонном,
трех сыновей родила Сарра,
все — продавцы в комиссионном.
Эпоху хамскую не хая
и власть нахальства не хуля,
блаженно жили Хаим и Хая,
друг друга холя и хваля.
Лея-Двося слез не лила,
счет потерям не вела:
трех мужей похоронила,
сразу пятого взяла.
Где мудрые ходят на цыпочках
и под ноги мудро глядят,
евреи играют на скрипочках
и жалобы нагло галдят.
Такой уже ты дряхлый и больной,
трясешься, как разбитая телега —
на что ты копишь деньги, старый Ной?
— На глупости. На доски для ковчега.
Томит Моисея работа,
домой Моисею охота,
где ходит обширная Хая,
роскошно себя колыхая.
Век за веком: на небе — луна,
у подростка — томленье свободы,
у России — тяжелые годы,
у еврея — болеет жена.
Когда черпается счастье полной миской,
когда каждый жизнерадостен и весел,
тетя Песя остается пессимисткой,
потому что есть ума у тети Песи.
Носятся слухи в житейском эфире,
будто еще до пожара за час
каждый еврей говорит своей Фире:
— Фира! А где там страховка у нас?
Свежестью весны благоуханна,
нежностью цветущая, как сад,
чудной красотой сияла Ханна
сорок килограмм тому назад.
Как любовь изменчива, однако!
В нас она качается, как маятник:
та же Песя травит Исаака,
та же Песя ставит ему памятник.
На всем лежит еврейский глаз,
у всех еврейские ужимки,
И с неба сыплются на нас
шестиконечные снежинки.
Если к Богу допустят еврея,
то он скажет, вошедши с приветом?
— Да, я жил в интересное время,
но совсем не просил я об этом.
Известно всем. что бедный Фима
умом не блещет. Но и тот
умнее бедного Рувима,
который полный идиот.
Не спится горячей Нехаме;
под матери храп непробудный
Нехама мечтает о Хайме,
который нахальный, но чудный.
В кругу семейства своего
жила прекрасно с мужем Дина,
тая от всех, кроме него,
что вышла замуж за кретина.
За стойкость в безумной судьбе,
за смех, за азарт, за движение —
еврей вызывает к себе
лютое уважение.
Россия странный садовод
Из интернета
.
Стихи Игоря Губермана
go
Игорь Губерман. Давно пора, ****а мать, умом россию понимать!
© Copyright Igor Guberman
Я государство вижу статуей:
мужчина в бронзе, полный властности;
под фиговым листочком спрятан
огромный орган безопасности.
Держа самих себя на мушке,
в чем наша слава, честь и сила,
Мы держим подлых у кормушки,
А слабоумных у кормила.
Не на годы, а на времена
Оскудела моя сторона,
Своих лучших сортов семена
В мерзлоту раскидала страна.
Когда эпоху бередит
Покоя нудная граматика,
Земля немедленно родит
Гибрид убийцы и фанатика.
Боюсь, как дьявольской напасти,
Освободительских забот;
Когда рабы приходят к власти,
Они куда страшней господ.
Как рыбы, мы глубоководны,
Тьмы и давления диету
Освоив так, что непригодны
К свободе, воздуху и свету.
Россия веками рыдает
О детях любимых своих;
Она самых лучших съедает
и плачет печалясь о них.
На наш барак пошли столбы
Свободы, равентва и братства;
Все, что сработали рабы,
Всегда работает на рабтство.
Пригласла боль, что близких нет,
Сменился облик жизни нашей,
Но дух и нрав на много лет
Пропахли камерной парашей.
Не тиражируй, друг мой, слухов,
Компроментирующих власть;
Ведь у недремлющего уха
Внизу не хер висит, а пасть.
Открыв сомкнуты негой взоры,
Россия вышла в неглиже
Навстречу утренней Авроры,
Готовой к выстрелу уже.
День Конституции напомнил мне
Усопшей бабушки портрет:
Портрет висит в парадной комнате,
А бабушки давно уж нет.
Однажды здесь восстал народ,
И, став творцом своей судьбы,
Извел под корень всех господ;
Теперь вокруг одни рабы.
Ошалев от передряг,
Спотыкаясь, как калеки,
Мы вернули бы варяг,
Но они сбежали в греки.
Россия пребудет во веки веков
Под боем державных курантов
Страной казнокрадов, святых, мудаков,
Пропойц и блаженных талантов.
Сегодня притарно и пресно
В любом банановом раю,
И лишь в России интересно,
Поскольку бездны на краю.
Всегда в особый список заносили
Всех тех, кого сегодня я люблю,
Кратчайший путь в историю России
Проходит через пулю и петлю.
Конечно, здесь темней и хуже,
Но есть достоинство свое:
Сквозь прутья клетки небо глубже,
И мир прозрачней из нее.
Смакуя азиатский наш кулич,
Мы густо над европами хохочем:
В России прогрессивней паралич,
Светлей Варфоломевские ночи.
В двадцатом удивительном столетии,
Польстившись на избраничества стимул,
Россия показала всей планете,
Что гений и злодейство совместимы.
Смешно, когда толкует эрудит
О тяге нашей к дружбе и доверию;
Всегда в России кто-нибудь сидит:
Одни за дух, другие за материю.
Кровав был век, Жесток и лжив.
Лишен и разума и милости.
И глупо факт, что лично жив,
Считать остатком справедливости.
Плодит начальников держава,
Не оставляя лишних мест;
Где раньше лошадь вольно ржала,
Теперь начальник водку ест.
Застлав и сузив горизонт,
Живет легко, темно и глухо
Страна сплошных запретных зон
Для плоти, разума и духа.
Нет, я гляжу без раздражения
На гнусь и мерзаость разложения,
Поскольку в ядах разложения
Живет зерно преображения.
Мы крепко память занозили
И дух истории-калеки,
Евангелие от России
Мир получил в двадцатом веке.
Такой ни на какую не пошожей
Досталась нам великая страна,
Что мы и прирастаем к ней не кожей,
А всем, сто искалечила она.
Россия непостижна для ума,
Как логика бессмысленна для боли,
В какой другой истории тюрьма
Настолько пропитала климат воли?
Как прежде, мы катим послушно
Грузнеющий камень Сизифа,
Но духу особенно душно
В угаре высокого мифа.
Российские штормы и штили,
Ритмично и сами собой
Меняясь по форме и в силе,
Сменяют грабеж на разбой.
Везде покорно, пасмурно, уныло,
Повсюду сытость, сон, самодавольство.
Как мудро ты, Россия, истребила
Свою активность, честь и беспокойство.
Тот Иуда, удавившись на осине
И рассеявшись во время и пространство,
Тенью ходит в наше время по России,
Проповедуя основы храстианства.
История любым полна коварством,
Но так я и не понял, отчего
Разбой, когда творится государством,
Название меняется его.
Людьми обнищав, мы сумели воочию
Теперь убедиться на опыте длинном,
Что срезанный слой плодоносящей почвы
Нельзя заменить воспитанием глины.
Россия два раза Европу спасла:
Сначала татар тормозила,
А после сама распахнулась для зла,
Которое миру грозило.
В империях всегда хватало страху,
История в них кровью пишет главы,
Но нет России равных по размаху
Убийства своей гордости и славы.
Любовь моя чиста, и неизменно
Пристрастие, любовью одержимое;
Будь проклято и будь благославенно
Отесество мое непостежимое.
Россия! Что за боль прощатся с ней!
Кто едет за деньгами, кто за славой;
Чем чище человек, тем он сильней
Привязан сердцем к Родине кровавой.
Нету правды и нет справедливости
Там, где жалости нету и милости;
Правит злоба и царит нищета,
Если в царстве при царе нет шута.
Полна неграматных ученых и
Добросовестных предателей
Страна счастливых заключенных
И удрученных надзирателей.
Глухая русская тюрьма
Несет повальный и незримый
Некроз желаний и ума,
Некроз души необратимый.
Как мальчик, больной по природе,
Пристрастно лелеем отцом,
Как все, кто немного юродив,
Россия любима Творцом.
В Росии нынче пакостней всего
Привычка от партера до галерки
Снимать штаны задолго до того,
Как жопа назначается для порки.
Приметы близости к расплате
Просты: угрюмо сыт уют,
Везде азартно жгут и тратят
И скудно нищим подают.
Как понимаем здесь друг друга мы,
Не принимая Запад скучный!
Дом разоренный и поруганный
Душевней, чем благополучный.
Порядка мы жаждем! Как формы для теста.
И скоро мысной мускулистый мессия
Для миссии этой заступит на место,
И сново, как встарь, присмиреет Россия.
Беспечны, безучастны, беспризорны
Российские безмерные пространства,
Бескрайно и безвыходно просторны,
Безмолвны, безнадежны и бесстрастны.
Российская лихая птица тройка
Со всех концов земли сейкас видна,
И кони бьют копытами так бойко,
Что кажется, что движется она.
Россия столько жизней искалечила
Во имя всенародного единства,
Что в мире, как никто, увековечила
Державную манеру материнства.
Сильна Россия чудесами
И не устала их плести:
Здесь выбирают овцы сами
Себе волков себя пасти.
А раньше больше было фальши,
Но стала тоньше наша лира,
И если так пойдет и дальше,
Весь мир засрет голубка мира.
Моя империя опаслива:
При всей своей державной поступи
Она привлечь была бы счастлива
К доносной службе наши простыни.
Рисунком для России неприменным,
Орнаментом узором и канвой,
Изменчивым мотивом неизменным
По кружеву судьбы идет конвой.
Не в силах внешние умы
Вообразить живьем
Ту смесь курорта и тюрьмы
В которой мы живем.
Растет лосось в саду на грядке;
Потек вином заглохший пруд;
В российский жизни все в порядке;
Два педераста дочку ждут.
Благословен печальный труд
Российской мысли, что хлопочет,
Чтоб оживить цветущий труп,
Который этого не хочет.
Здесь грянет светопреставление
В раскатах грома и огня,
И жаль, что это представление
Уже наступит без меня.
Российская природа не уныла,
Но смутною тоской озарена,
И где не окажись моя могила,
Пусть веет этим чувством и она.
Как Соломон о Розе
Под грудой книг и словарей,
Грызя премудрости гранит,
Вдруг забываешь, что еврей;
Но в дверь действительность звонит.
Никто, на зависть прочим нациям,
Берущим силой и железом,
Не склонен к тонким операциям
Как тот, кто тщательно обрезан.
Люблю листки календарей,
Где знаменитых жизней даты:
То здесь, то там живал еврей,
Случайн выживший когда-то.
В природе русской флер печали
Висит меж кущами ветвей;
О ней не раз еще ночами
Вздохнет уехавший еврей.
Отца родного не жалея,
Когда дошло до словопрения,
В любом вопросе два еврея
Имеют три несхожих мнения.
Я сын того таинственного племени,
Не знавшего к себе любовь и жалость,
Которое горело в каждом пламени
И сызнова из пепла возрождалось.
Мы всюду на чужбине, и всегда
Какая ни случится непогода,
Удвоена еврейская беда
Бедою приютившего народа.
Еще земля в глухом морозе,
А у весны уже крестины,
И Шелушится на березе
Живая ветка Палестины.
Живым дыханьем фразу грей,
А не гони в тираж халтуру:
Сегодня только тот еврей,
Кто теплит русскую культуру.
Без выкрутасов и затей,
Но доводя до класса экстра,
Мы тихо делели детей,
Готовых сразу же на экспорт.
У времени густой вокзальный запах,
А в будущем объявятся следы;
История, таясь на мягких лапах,
Народ мой уводила от беды.
В домах родильных выползают
Все одинаково на свет,
Но те, кого не обрезают,
Поступят в университет.
Сегодняшний день лишь со временем
Откроет свой смысл и цену;
Москва истекает евреями
Через отверстую Вену.
Стало скучно в нашем крае,
Не с кем лясы поточить,
Все уехали в Израиль
Ностальгией сплин лечить.
В котлах любого созидания
Снискав себе не честь, но место,
Евреи, дрожжи мироздания,
Уместны только в массе теста.
В эпоху, когда ценность информации
Окрасила эпоху, как чернила,
Повысились и акции той нации,
Которая всегда ее ценила.
Летит еврей, несясь над безной,
От жизни трудной к жизни тяжкой,
И личный занавес железный
Везет под импортной рубашкой.
Фортуна с евреем крута,
Поскольку в еврея вместилась
И русской души широта,
И задницы русской терпимость.
Растит и мудрецов и палачей,
Не менее различен, чем разбросан,
Народ ростовщиков и скрипачей,
Закуренная Богом папироса.
Сомненья мне душу изранили
И печень до почек проели;
Как славно жилось бы в Израиле,
Когда б не жара и евреи.
Не думай, что деля свое вино,
И рознь мы выдумываем, словно дым;
Евреям слишком многое дано,
Чтоб спрашивалось равно остальным.
За долгие столетия, что длится
Кромешная резня в земном раю,
Мы славно научились веселится
У рва на шевелящемся краю.
Век за веком роскошными бреднями
Обставляли погибель еврея;
А века были так себе, средние,
Дальше стало гораздо новее.
При всей нехватке козырей
В моем пред Господом ответе,
Весом один: я был еврей
В такое время на планете.
По спирту родственность имея,
Коньяк не красит вкус портвейну,
Еврей-дурак не стал умнее
От соплеменности Эйнштейну.
Сородич мой клопов собой кормил,
И рвань перелицовывал, дрожа,
И образ мироздания кроил,
И хаживал на Бога без ножа.
Зря ты, Циля, нос повесила:
Если в Хайфу нет такси,
Нам опять живется весело
И вольготно на Руси.
Поистине загадочна природа,
Из тайны шиты все ее покровы;
Откуда скорбь еврейского народа
Во взгляде у соседкиной коровы?
За года, что ничуть я не числю утратой,
За кромешного рабства глухие года
Сколько русской земли накопал я лопотой,
Что частицу дкши в ней зарыл навсегда.
Пусть время, как поезд с обрыва,
Летит к неминуемым бедам,
Но вечером счастлива Рива,
Что Сема доволен обедом.
В эпоху любых философий
Солонка стоит на клеенке,
И женится Лева на софе,
И Софа стирает пеленки.
Знамения шлет нам Господь:
Случайная вспышка из лазера
Отрезеле кранюю плоть
У дряхлого физика Лазаря.
Дядя Лейб и тетя Лея
Не читали Апулея:
Сил и Лейба не жалея,
Наслаждалась Лейбом Лея.
Все предрассудки прочь отбросив,
Но чтоб от Бога по секрету,
Свинину ест мудрец Иосиф
И громо хвалит рыбу эту.
Влияли слова Моисея на всиречного,
Разумное с добрым и вечное сея,
И в пользу разумного, доброго, вечного
Не верила только жена Моисея.
Тревожна, мнительна, уныла,
Господь ее благослови,
Ревека любит Самуила,
Она зануда от любви.
Томит Моисея работа,
Домой Моисею охота,
Где ходит обширная Хая,
Роскошно себя колыхая.
Не тоскуй, стоарушка Песя,
От капризов пепогоды,
Лучше лейся, словно песня,
Сквозь оставшиеся годы.
Не лейте на творог сметану,
Оставьте заботы о мясе,
И рыбу не жарте Натану,
Который тоскует о Хасе.
Когда черпается счастье полной миской,
Когда каждый жизнерадостен и весел,
Тетя Песя остается пессимисткой,
Потому что естоь ума у тети Песи.
Носятся слухи в житейском эфире,
Будто уще до пожара за час
Каждый еврей говорит своей Фире:
Фира, а где там страховка у нас?
Пока мыслителей тревожит,
Меня волнует и смешит,
Что без России жить не может
На белом свете русский жид.
Письма грустные приходят
От уехавших мошенников:
У евреев на свободе
Мерзнут шеи без ошейников.
Снова жаждали забвенья
Все, кому любви отраву
Подносил бездельник Беня,
Кличку Поц нося по праву.
Торжественных не надо церимоний
Для проводов работника провизии;
На пенсию давно хотелось Моне
Уйти ло появления ревизии.
Свежестью весны благоуханна,
Нежностью цветущая, как сад,
Чудной красотой сияла Ханна
Двадцать килограмм тому назад.
Жажды власти нет в Ароне,
Дух Арона так притушен,
Что на царском даже торне
Был бы Двойре он послушен.
Весенний воробей
В любви апофеозе
Поет среди ветвей,
Как Соломон о Розе.
От жизненных страшных коллизий,
Кошмаром потрясших эпоху,
Была только полза для Изи,
Умевшего слушатся Броху.
Как любовь изменчива, однако!
В нас она качается, как мачтник.
Та же Песя травит Исаака,
Та же Песя ставит ему памятник.
Не спится горячей Нехаме;
Под матери хран непробудный
Нехама мечтает о Хайме,
Который нахалный, но чудный.
Всюду было сумрачно и смутно;
Чувством безопастности влеком,
Фима себя чувствовал уютно
Только у жены под каблуком.
В кругу семейства своего
Жила прекрасно с мужем Дина,
Тая от всех, кроме него,
Что вышла замуж за кретина.
Стала мрачной дочка Фира,
Ей печаль туманит очи,
Фира хочет не кефира,
Фира Фиму очень хочет.
Известно всем, что бедный Фима
Умом не блещет. Но и тот
Умнее бедного Рувима,
Который полный идиот.
Нервы если в ком напряжены,
Сербцу не поможет и броня;
Хайма изводили три жены,
Хайм о каждой плакал, хороня.
Неслышно жил. Неслышно умер.
Одет молчащей глиной скучной;
И во вселенском хамском шуме
Растаял нотою беззвучной.
* СЕМЬЯ ОТ БОГА НАМ ДАНА *
СЕМЬЯ ОТ БОГА НАМ ДАНА,
ЗАМЕНА СЧАСТИЮ ОНА.
Тюремщик дельный и толковый,
Жизнь запирает нас на долго,
Смыкая мягкие оковы
Любви, привычности и долга.
Творец дал женскому лицу
Способность перевоплотиться:
Сперва мы вводим в дом овцу,
А после терпим от волчицы.
Съев пуды совместной каши
И года отдав борьбе,
Всем хорошим в бабах наших
Мы обязаны себе.
Не судьбы грядущей тучи,
Не трясина будней низких,
Нас всего сильнее мучит
Недалекость самых близких.
Я долго жил, как холостяк
И быт мой был изрядно пуст,
Хотя имел один пустяк:
Свободы запах, цвет и вкус.
Не брани меня, подруга,
Отвлекись от суеты,
Все и так едят друг друга,
А меня еще и ты.
Чтобы не дать угаснуть роду,
Нам Богом послана жена,
А в баб чужих по ложке меду
Вливает хитрый сатана.
Детьми к семье пригвождены,
Мы бережем покой супруги;
Ничто не стоит слез жены,
Кроме объятия подруги.
Мое счастливое лицо
Не разболтает ничего;
На пальце я ношу кольцо,
А шеей чувствую его.
Тому, что в семействе трещина,
Часто одна причина:
В жене пробудилась женщина,
В муже заснул мужчина.
Если день осенний и ветренный
Муж уходит, шаркая бодро,
Треугольник зовут равнобедренным,
Невзирая на разные бедра.
Я забыл подружек стаю
Бросил спорт и онанизм,
Я теперь в семью врастаю,
Как кулак в социализм.
Цепям семьи во искупление
Бог даровал совокупление;
А холостые, скинув блузки,
Имеют льготу без нагрузки.
Я по любви попал впросак,
Надев семейные подтяжки,
Но вжился в тягу, как высак,
Всю жизнь бегущий из упряжки.
Удачливый и смелый нарушитель
Законности, традиций, тишины,
Судьбы своей решительный вершитель,
Мучительно боюсь я слез жены.
Бьет полночь. Мы давно уже вдвоем.
Спит женщина, луною освещаясь.
Спит женщина. В ней семя спит моя,
Уже, быть может, в сына превращаясь.
Я волоку телегу с бытом
Без напряженья и нытья,
Воспринимая быт омытым
Глубинным светом бытия.
Когда в семейных шумных сварах
Жена быват неправа,
Об этом позже в мемуарах
Скорбит прозревшая вдова.
Жена довольно многое должна
Уметь, ничуть не меньше понимая;
Прекрасна молчаливая жена,
Хоть, кажется, прекраснее немая.
Суров к подругам возраста мороз,
Выстуживают нежность ветры дней;
Слетают лепестки с поблекших роз
И сделались шипы на них видней.
Если б не был Создатель наш связан
Милосердием, словно веревкой,
Вечный Жид мог быть жутко наказан
Сочетанием с Вечной Жидовкой.
Разве слышит ухо, видит глаз
Этих переломов след и хруст?
Любящие нас ломают нас
Круче и умелей, чем Прокруст
Жалко бабу, когда счастье губя,
Добиваясь верховодства оплошно,
Подминает мужика под себя,
И становится ей скучно и тошно
Когда взахлеб, всерьез, не в шутку
Гремят семейные баталии,
То грустно думать, что рассудку
Тайком диктуют гениталии
Хвалите, бабы мужиков;
Мужик за похвалу
Достанет месяц с облаков
И пыль сметет в углу.
Где стройность наших женщин? Годы тают,
И стать у них совсем уже не та;
Зато при каждом шаге исполняют
Они роскошный танец живота.
Закосневшие в семейственной привычке,
Мы хотя воспламеняемся пока,
Но уже похожи пылкостью на спички,
Что горят лишь от чужого коробка.
Амур хулиганит с мишенью
Мужских неразумных сердец,
И стерва, зануда и шельма
Всех раньше идут под венец.
Сегодня для счастливого супружества
У женщины должно быть много мужества.
А Байрон прав, заметив хмуро,
Что мир обязан, как подарку,
Тому, что некогда Лаура
Не вышла замуж за Петрарку.
В идилии всех любящих семей
Где клен не наглядится на рябину,
Жена из женской слабости своей
Увесистую делает дубину.
Для домашнего климата ровного
много значит уместное слово,
И от шепота ночью любовного
Улучшается нрав домового.
Век за веком слепые промашки
Совершает мужчина, не думая,
Что внутри обаятельной пташки
Может жить крокодильша угрюмая.
Разбуженный светом, ожившим в окне,
Я вновь натянул одеяло;
Я прерванный сон об измене жене
Хотел досмотреть до финала.
Семью трясет озноб скандальный,
Летят потоки слов случайных,
И ясно слышен звон кандальный
Колец обоих обручальных.
Пора! Теперь меня благослови
В путь осени, дождей и листопада,
От пламени цветенья и любви
До пепла увяданья и распада.
Цветы. Негромкий гул людей.
Пусть ложь, что вечно с нами.
Тупой отзвон слепых гвоздей.
И тишина. И тьма. И пламя.
УВЫ, НО УЛУЧШИТЬ БЮДЖЕТ
НЕЛЬЗЯ, НЕ ЗАПАЧКАВ МАНЖЕТ
—————————-
К бумаге страстью занедужив,
Писатель был мужик ледащий;
Стонала тема: глубже, глубже;
А он был в силах только чаще.
Наследства нет, а мир суров;
Что делать бедному еврею?
Я продаю свое перо,
И жаль, что пуха не имею.
Места вверху порой пусты,
Но приживаются на месте
Лишь те, кто девственно чисты
Насчет невинности и чести.
Беда, когда под бой часов
Душа меняет крен ушей,
Следя не тонкий вечный зов,
А полногрудый зов вещей.
Вполне по справедливости сейчас
Мы трудимся, воруем и живем;
Режим паразитирует на нас,
А мы паразитируем на нем.
Печальный знак несовершенства
Есть в быте нашего жилья:
Везде угрюмое мошенство,
Но нет веселого жулья.
Почему-то сейчас у сограждан,
И особенно в развитом слое,
Удивительно острая жажда
Получать много больше, чем стоить.
Дойдут, дойдут до Бога жалобы,
Раскрыв божественному взору,
Как, не стесняясь божьей фауны,
Внизу засрали божью флору.
Увы, для мерзости и мрази,
Сочащей зряь изподтишка,
Ни у природы нету мази,
Ни у науки порошка.
Я радуюсь, умножив свой доход,
Страхующий от холода и голода;
Бессребренник сегодня только тот,
Кто ценит преимущественно золото.
Злу я не истец и не судья,
Пользу его чувствую и чту;
Зло приносит вкусу бытия
Пряность, аромат и остроту.
Мы живем, трудясь и развлекаясь,
Посещая цирк и мавзолей,
Ничего на свете не пугаясь,
Кроме тени собственной своей.
Совсем на жизнь я не в обиде,
Ничуть свой жребий не кляну;
Как все в говне по сидя,
Усердно делаю волну.
Среди чистейших жен и спутников,
Среди моральнейших людей
Полно несбывшихся преступников
И неслучившихся ****ей.
Вэпоху общих революций
Не отсидеться в хате с края;
Мы даже чай гоняем с блюдца,
Кому-то на руку играя.
От старика до пионера
Сегодня тащат все вокруг,
И не крадет одна Венера,
Поскольку не имет рук.
Назло газетам и экранам
Живая жизнь везде царит;
Вранье на лжи сидит обманом
И ****ству пакости творит.
Высокий свет в грязи погас,
Фортуна новый не дарует;
Блажен, кто верует сейчас,
Но трижды счастлив, кто ворует.
Есть в каждой нравственной системе
Идея, общая для всех:
Нельзя и с теми быть, и с теми,
Не предавая тех и тех.
Не зная покоя и роздыха,
При лунном и солнечном свете
Я делаю деньги из воздуха,
Чтоб тут же пустить их на ветер.
Мои способности и живость
Карьеру сделать мне могли,
Но лень, распутство и брезгливость
Меня, по счастью сберегли.
Заметно и причудливо неровен
(История внезапна, как Господь),
Дух времени бывает бездуховен;
Тогда оно втройне лелеет плоть.
Не плачься, милый, за вином
На мерзость, подлость и предательство;
Связав судьбу свою с говном,
Терпи его к тебе касательство.
Скука. Зависть. Одиночество.
Липкость вялого растления.
Потребительское общество
Без продуктов потребления.
Нам охота себя в нашем веке
Уберечь, как покой на вокзале,
Но уже древнеримские греки
Издеваясь об этом писали.
Все говорят, что в это лето
Продукты в лавках вновь появятся,
Но так никто не верит в это,
Что даже в лете сомневаются.
Ища путей из круга бедствий,
Не забывай, что никому
Не обходилось без последствий
Прикосновение к дерьму.
Я не жалея покидал
Своих иллюзий пепелище,
Я слишком близко повидал
Существованье сытых нищих.
Себя продать, но подороже
Готов ровесник, выйдя в зрелость,
И в каждом видится по роже,
Что платят меньше, чем хотелось.
За страх, за деньги, за почет
Мы отдаемся невозвратно,
И непродажен только тот,
Кто это делает бесплатно.
Когда в потемках будней серых
Служить приходится дерьму,
Жизнь ужимается в размерах
И превращается в тюрьму.
Старик, держи рассудок ясным,
Смотря житейское кино:
Дерьмо бывает первокласным,
Но это все-таки говно.
Все так устали симулировать
Свою лояльность, долг и страсть,
Что симулянтов стимулировать
Сильней скупая стала власть.
Но поздно, поздно.
Надо очень увлекаться
Нашим жизненным балетом,
Чтоб не просто пресмыкаться,
Но еще порхать при этом.
Его голове доставало ума,
Чтоб мысли роились в ней роем,
Но столько она извергала дерьма,
Что стала болеть геморроем.
Такой подлог повсюду невозбранно
Фасует вместо масла маргарин,
Что кажется загадочно и странно,
Что нету кривоногих балерин.
С улыбкой от уха до уха,
Любимица власти и публики,
Цветет по Руси показуха
И дырки сбывает как бублики.
Кто гражданский долг молчать
Блюл в России честно,
Тем обязанность стучать
Не мерзка, а лестна.
Я снял с себя российские вериги,
в еврейской я теперь сижу парилке,
но даже возвратясь к народу Книги,
по-прежнему люблю народ Бутылки.
Ты снял с себя российские вериги,
В Израиле сидишь ты в синагоге,
но даже возвратясь к «народу Книги»,
остался ты свиньей в ярмолке.